Чтение онлайн

Вера покачала головою. Промолвила со странным, несколько диким воодушевлением, — как бы отголосок того волнения, там, в лодке, с ним:

— Я бы вам эти слова сказать должна! Вы меня полюбите, вы мне поверьте, вы сделайте все, что я захочу!

— Я с тобой не торгуюсь, Вера, — гордо, страстно и наивно отвечал Горелов. — Бери что хочешь. Хочешь, сейчас тебе чек напишу на миллион?

— Мне ничего не надо, — сказала Вера. — Ни копейки не надобно. Но вы все-таки все должны отдать. Не мне, вашим рабочим. На них подпишите завещание, тогда со мною что хотите делайте.

Она сказала это спокойно, почти холодно. Но Горелов зажегся радостью и восторгом. Бросился к ней.

Она отстранила его суровым взором и движением руки. Встала с места. Сказала:

— Я полюблю вас за эту щедрость. А теперь что вы от меня можете хотеть? Ведь мы с вами и не знаем друг друга. Сделаемте вместе хоть какое-нибудь дело. Это будет доброе дело, если вы так напишете завещание, что ваши фабрики, дома, деньги, все перейдет к вашим рабочим. Сделайте это как можете скорее и потом завещание отдайте мне. А для жены и для Милочки оставьте пожизненные пенсии, чтобы рабочие им выплачивали.

Замолчала и смотрела на Горелова. Он взял свой бокал, допил вино. Спросил:

— А ты? А тебе?

Вера усмехнулась. Сказала:

— Мне ничего не надобно. Я ничего не возьму. Только лист бумаги, — больше ничего.

— Ну и девка! — бормотал Горелов. — Приказывай, и больше никаких. Однако товарищи тебя обжулят.

— Это — их дело, — спокойно возразила Вера.

— Им пальца в рот не клади, — говорил Горелов. — Да и как ни верти, что на твою долю останется? Сущие пустяки.

— Это — мое дело, — так же спокойно возразила Вера. — Да и не так уж мало.

— Будто не мало? — спросил Горелов. — Уж не сосчитала ли сколько? Как, копейками счет вести надобно или сразу миллионами?

Вера обвела глазами уют и роскошь здешнего покоя и сказала:

— Вся прибавочная стоимость нам останется.

Горелов захохотал.

— Нет, красавица, — весело закричал он, — прибавочную стоимость только настоящий хозяин взять умеет. У товарищей она дымом по ветру развеется. Развалят дело твои товарищи. Но ты не сомневайся, — сделаю, как хочешь.

Горелов потянулся с бутылкою, налил Вере вина, но Вера отодвинула бокал, решительно поднялась из-за стола и сказала:

— Ну, я пойду. До свиданья, Иван Андреевич. За угощенье спасибо, за ласковую встречу — втрое.

Протянула Горелову руку; улыбнулась так ласково, точно солнце взошло, спросила:

— Когда за бумагой-то приходить?

Горелов побагровел, задрожал, вскрикнул отчаянно и наивно:

— А сегодня-то разве так и уйдешь? Хоть бы раз поцеловала, чтобы мне крепче помнить.

Вера покачала головою.

— В тот раз, — сказала она. — Теперь домой надо. Вернуться, пока мама не проснулась. Она думает, что я с женихом по Волге покататься ушла. А я вон куда залетела, — в высокие хоромы. Когда прийти?

Горелов мрачно смотрел на нее. Да уж видно, она не уступит. Что раз сказала, на том и стоит. Он сказал:

— Будь по-твоему, Вера. Вот в городе у нотариуса побываю. Потороплю, как можно. Когда будет готово, скажу через Шубникова. Или нет, что его лишний раз путать.

— Да, лучше без господина инженера, — сказала Вера. — Вы так мне знак подайте.

— Хорошо, — отвечал Горелов. — Вот мы как сделаем. Пока завещание не будет готово, я на фабрику и не загляну. А тогда приеду на фабрику, пройду по всем отделениям, — в ту ночь ты сюда и приходи.

Вера молча наклонила голову и пошла к выходу. Горелов шел за нею; непривычная для него робость сковывала его, и он ждал, что вот она повернется к нему, засмеется и поцелует его. Он смотрел на нее жадными глазами. На пороге она приостановилась, посмотрела на него. Он вздрогнул, и глаза его призакрылись, словно их ослепил солнечный свет. Стройная и высокая, она стояла, как царица, переодетая, развенчанная, забывшая сама свое помазание, но не забывшая каждым своим движением опрокидывать чахлую мечту о равенстве людей. Горелов перед нею казался неуклюжим толстяком, настоящим плебеем. Она опять пожала его руку сильною, теплою рукою и сказала:

— Ну, так буду ждать. Смотрите, не обманите. А не то я со дна Волги ваш золотой достану и вам его принесу. Приду ночью с мокрыми косами, холодная да зеленая, скажу: «Ну вот, теперь берите меня даром». Только вы тогда, пожалуй, не обрадуетесь.

— Злая ты, Вера! Зачем так шутить? — с упреком говорил Горелов. — Я что сказал, то сделаю. Ты меня не обмани.

Вера вышла на крыльцо, окунулась в теплую лунную ночь, спустилась на дорожку. Походка ее была тяжелая и звучная, точно тяжесть роковая огрузла на ее плечах, загорелых, солнечных, желанных. Горелов шел за нею. Говорил:

— Ах, Вера, Вера, кто тебя создал, Бог или черт?

Вера засмеялась, оглянулась на него, сказала весело:

— Видно, оба поработали немало. Один-то из них посильнее бывает, что один натворит, то все другой на свое переставит. Потому и говорят добрые люди: вражье лепко, да Божье крепко. А злые люди знаете как говорят?

— Как? — спросил Горелов.

Спросил только потому, что она замолчала. Вслушивался не столько в слова, сколько в золотые звоны голоса. Вера отвечала:

— Злые люди говорят: дал Бог денежку, а черт дырочку, ушла Божья денежка в чертову дырочку.

Ах, что все его деньги, фабрики, дома, экипажи, сады, — все, нажитое годами! Все бы отдал, бросил бы черту в пасть, только бы обладать телом и душою красавицы. Но темна, темна душа, надменно закрытая, — и уж впрямь, не адом ли она порождена ему на погибель? Но и погибнуть не страшно, только бы взять ее хоть на минуту. Хоть на час, — больше ведь ничего и не нужно усталому сердцу. Вот и теперь оно опять тяжело бьется в груди, и точно кто-то жестокий нет-нет да и кольнет его острым концом ножа, — вот, кажется, ударит посильнее, и конец.

Горелов бессильно опустился на скамейку. Смотрел, как в предутреннем неясном свете уходила, мелькая белою одеждою, Вера. Прислушивался к ее внятной походке и к скрипу песчинок под ее ногами. Сквозь тяжелое биение сердца услышал, как заскрипели блоки, как стукнула об устой настилка моста, как щелкнул затвор замка в калитке. Улыбнулся слабо, — догадался, что Вера высмотрела весь хитрый механизм. Потом кое-как дотащился до приготовленной в домике постели. Так был углублен в себя, что не обратил внимания на лампы в столовой, — и электрический равнодушный свет всю ночь ровно лился в оставленную людьми комнату.