Чтение онлайн

— Анна, Тоне нужен табак! — кричит Нильс и ковыляет вглубь квартиры.

Тоня остается ждать в коридоре, и отсюда, из коридора, она слышит странный разговор стариков в комнате.

— Да, Гунвальду табачок сегодня нужен, — говорит Анна. — В столичной газете вчера писали, что Анна Циммерман умерла.

— Анна Циммерман умерла? — переспрашивает Нильс.

— Поделом ей, ведьме.

— Фу, Нильс, нельзя так говорить, — одергивает его Анна.

— Об Анне Циммерман я буду говорить, что думаю. Ведьма — она и есть ведьма, — бурчит в ответ Нильс.

Шатаясь, он выходит в коридор и выносит табак.

— Кто такая Анна Циммерман? — спрашивает Тоня.

— Ведьма, — отвечает Нильс и чешет под носом. — Держи, вот Гунвальду табачок от меня. Он ему сейчас пригодится.

Тоня задумчиво катится на «финках» обратно. Анна Циммерман? Что это еще за ведьма? Тоня никогда о ней не слышала. Неужели Гунвальд ходил в беседку думать о ней? Тоня так погружена в эти размышления, что проезжает мимо кемпинга, даже не чихнув для шума. И только въехав в сказочный лес, она замечает нечто такое, от чего у нее глаза лезут на лоб.

По дороге идут два ребенка.

От изумления Тоня разевает рот. Это два мальчика! На одном камуфляжные брюки и бандана на голове. Он всё время подпрыгивает и поддает ногой льдышки. Второй одет совершенно обычно, он тихо и спокойно идет вдоль обочины. Тоня не верит своим глазам: дети приехали в Глиммердал на каникулы?

Мальчики тоже замечают ее и сбавляют ход. И вот они уже стоят лицом к лицу посреди заснеженной долины Глиммердала. Тоня не успевает улыбнуться, как мальчик в бандане говорит:

— Только попробуй тронуть моего брата!

Тоня поднимает брови.

— Вот только тронь его, я тебя порублю в фарш и накручу из тебя котлет с соусом, — задирается мальчишка и смотрит на нее очень грозно.

Второй мальчик, тот, которого нельзя трогать, стоит и поеживается, глядя в сторону. Ну как тут удержишься? Тоня демонстративно ставит «финки» в снег, проходит мимо задиры, подходит к тихоне у обочины и приставляет указательный палец к его плечу.

— Ты тронула моего брата! — взвивается задира. Тоня улыбается своей самой широкой улыбкой.

Но поздно — псих налетает на нее как рысь.

Ничего себе — бить ее! В ее же собственном Глиммердале! Елки зеленые, палки колючие как же она рассвирепела!

— У-у-у-уххх! — завопила Тоня.

Они сцепились и покатились по покрытой ледяным настом дороге, задевая дорожные светоотражатели. Задира хватает, сжимает, тянет и бьет, Тоня делает то же самое с такой же силой, а то и посильнее.

Но вдруг этот с банданой раз — и перестал драться.

— Брур! — закричал он.

Брура нет, он ушел. Интересно, подумала Тоня, бывают же люди, которые могут так спокойно уйти от настоящей драки. Задира кинулся за ним в погоню с дикими криками «Брур, постой! Брур!», и горы вокруг откликнулись эхом.

Тоня, еще дрожа, стала отряхиваться от снега. Руки болели, в голове стучало. Ну и ну, вот так история. И что это, главное, было?

И тут вдруг она обнаружила такое, от чего кровь опять бросилась ей в голову. Мальчишка стащил кисет!

Тоня схватила «финки» и настигла мальчишек у кемпинга. Развернулась и заступила им дорогу. Это тетя Эйр научила ее вставать так.

Заметно, что мальчики братья, хотя один темный, а другой светлый. У них у обоих что-то симпатичное во взгляде.

— Кисет, — сказала Тоня.

Задира с темными блестящими волосами держал кисет в руке и, судя по всему, не собирался с ним расставаться.

— Я сказала — кисет, — повторила Тоня.

Она и не представляет, эта повелительница Глиммердала, до чего же грозный у нее вид.

— Уле, отдай ей кисет.

Ага, этот, которого нельзя трогать, тоже умеет разговаривать, оказывается. Он поворачивается к Тоне и смотрит на нее, словно бы прося прощения.

— Он ничего такого не хотел. Просто…

— Нет, хотел! — вопит младший и что есть силы швыряет кисет. Он приземляется на дороге далеко впереди.

— Ты дерешься как девчонка, вот! — кричит он гневно и в ярости убегает в кемпинг.

— Я и есть девчонка! — еще более гневно кричит ему в спину Тоня.

Они остаются вдвоем. Она и тот, которого она тронула пальцем. Симпатичный с виду мальчик со светлыми волосами и застенчивым взглядом. Тоня всем сердцем ждет, что он заговорит с ней. Скажет что-нибудь хорошее. Тем более у нее вон кровь из носа капает, снег вокруг весь в красную точечку. Но мальчик ничего не говорит. Смотрит в землю. Потом поворачивается и идет следом за похитителем кисета.

Тоня остается одна за воротами кемпинга.

— Идиоты!

На ее крик Клаус Хаген отодвигает занавеску в конторе и посылает ей взгляд, от которого у многих — да почти у всех — по спине пошли бы холодные мурашки. Но Тоня только пристальнее смотрит на стену домика, где скрылись братья.

— Идиоты, — повторяет она шепотом и разворачивает «финки».

Расплакалась Тоня уже у Гунвальда.

— Я подралась, — всхлипывала она.

Пока удивленный Гунвальд пододвигал Тоне стул и протягивал салфетки вытереть нос, гроза Глиммердала всё рассказывала и рассказывала. Потом Гунвальд спросил, врезали ли ей хоть разок по-настоящему. Тоня сказала, что вроде врезали. Гунвальд принес перекись и пластырь и заклеил где надо. И пока Тоня продолжала неутешно оплакивать тяготы жизни, сварил ей какао из настоящего шоколада. Потом поставил перед ней дымящуюся чашку и сунул себе под губу большую щепоть табаку. Такого прекрасного табака он не пробовал ни разу за все семьдесят четыре года своей жизни. Прямо чувствуешь, что кто-то прошел ради него и ради тебя огонь, воду и медные трубы. Да будут благословенны Нильс, и Анна, и все силы добра.

Тоня всё плачет. Сколько она себя помнит, хуже этого ничего с ней не случалось. А она так мечтала, чтобы в Глиммердал приезжали дети!

— Ну почему, почему должны были приехать такие непроходимые идиоты?! — завывает Тоня.

— Ну же, успокойся уже, — увещевает ее Гунвальд.

Потом идет за скрипкой и, жуя табачок, прижимает ее подбородком и устраивает для Тони концерт.

Иногда Лив-пасторше удается уговорить его сыграть в церкви. Тогда Тоня старается пойти с ним. Она садится на хорах и смотрит, как Гунвальд — в мятой рубашке и брюках как от долгов бегать — извлекает из своей скрипки божественные звуки, и они плывут над головами слушателей, и поднимаются под своды, и возносятся в небо. Как же она тогда гордится Гунвальдом! Но ничуть не хуже и вот такой концерт на кухне, когда на патлатом Гунвальде дырявый свитер. Даже еще лучше, думает Тоня.