Чтение онлайн

Папа говорил, что в молодости Гунвальд играл в симфоническом оркестре в Осло. Но потом оркестр ему, видно, надоел, и он вернулся назад в Глиммердал и стал хозяйничать на своем хуторе. С тех пор Гунвальд играет только по окрестным деревням. И когда бы Тоня ни поехала с ним в город или в Барквику, обязательно на улице кто-нибудь подойдет с вопросами об игре на скрипке.

— Музыка — это мое сердце, — признался Гунвальд Тоне однажды. — Без скрипки я бы сдох и окаменел.

В такие дни, как сегодня, Тоня очень хорошо его понимает. Звуки скрипки пробирают насквозь. Тоня даже чуть повеселела. А в самом конце Гунвальд, как она и надеялась, закрыл глаза и мягко и нежно провел смычком по струнам — и старинная пастушеская песенка «Черный, черный козлик мой» наполнила теплую кухню. И тут Тоня снова заплакала, потому что она любит эту песню больше всего на свете: песня до того грустная, что в животе у Тони всё синеет.

Зачем ей какие-то дети, когда есть Гунвальд?

Вот музыка стихла, Гунвальд снова сел, и тогда Тоня вспомнила кое-что важное, о чем едва не позабыла среди всех этих происшествий.

— А кто такая Анна Циммерман?

Можно подумать, Гунвальду дали под дых. Он таращится на Тоню в ужасе.

— Откуда?.. — сипит он. — Анна Циммерман умерла.

— Знаю. Но кто она была?

Если бы не жалость к поколоченной Тоне, Гунвальд ни за что бы не ответил.

— Много, много лет тому назад Анна Циммерман была моей девушкой.

Гунвальду, похоже, пришлось собрать все силы и волю, чтобы выговорить это.

— У тебя была невеста?

Тоня смотрит на заношенный свитер, на торчащие лохмы, на всего Гунвальда. У него была невеста?!

— Представь себе, была, — сердито огрызается Гунвальд.

— Так это у тебя любовные страдания, да? — осторожно спрашивает Тоня.

К любовным страданиям Тоня относится с большим уважением. У нее самой их никогда не бывало, зато у тети Эйр были, да такие, что весь старый дом стоял на ушах. Тетя неделю провалялась в кровати и отказывалась встать, пока чума не выкосит под корень всех этих мужиков, мерзавцев таких, — вот как она говорила.

И если у Гунвальда то же самое, то это даже неплохо, что он всего лишь сидит зимой по ночам в беседке.

— Какие еще любовные страдания? Что ты выдумала, шумиголова? Нет у меня любовных страданий, точка, — рычит Гунвальд.

Но видно, что ему плохо. Да и Тоне не слишком хорошо.

— Вот что, Гунвальд, — говорит Тоня, вставая со стула. — Ты иди в мастерскую, займись санями, а я нам в утешение буду рассказывать сказку о четвертом козленке Брюсе, невеличке.

— Невеличке? — раздраженно переспрашивает Гунвальд.

— Да. О нем мало кто слышал. До известной сказки он недотянул, — объясняет Тоня. — Он отстал от трех козликов Брюсе раньше, чем они дошли до реки и тролля.

— Надо же, — бурчит Гунвальд, безо всякой охоты поднимаясь на ноги.

— Три козлика Брюсе всегда обращались с невеличкой отвратительно, — начинает Тоня, когда они заходят в мастерскую. — Они мучили его, потому что он был махонький, и убегали от него подальше, когда он хотел с ними поиграть. Они даже съедали его еду. Поэтому он и остался крохой-невеличкой. И теперь он страшно мечтал добраться до сетера [5] и отъесться.

— Ну-ну, — бурчит Гунвальд.

— Да, так эти мерзкие козлики Брюсе ушли от него, — продолжает Тоня. — И когда козленок-невеличка добрался до моста, был уже почти вечер. Под мостом лежал тролль, всё у него болело, потому что днем старший из козлов Брюсе сталкивал его в реку — и затоптал его ногами и забодал так, что кишки всмятку.

Да, это Гунвальд помнит. Он что-то бурчит и ставит один из снегоходов на попа.

— Это мало кто знает, — продолжает Тоня, — но тролли вообще так устроены, что когда кто-то грустит, тролль ведет себя с ним лучше, чем пишут в сказках. Особенно если этот кто-то маленький. Вот и в этот раз тролль услышал печальное блеяние козленка-невелички и встрепенулся. «Кто там плачет на моем мосту?» — осторожно спросил тролль. «Это я, козленок-невеличка Брюсе. Я иду на сетер, чтобы там отъесться, но нет у меня сил дойти», — пропищал козленок и опустился на колени.

И тролль сразу понял, как козленку плохо. На самом деле тролль был не злой, просто голодный и одинокий. Это вообще главная беда, из-за которой у людей столько проблем с троллями, — объяснила Тоня.

Гунвальд кивнул.

— Ну вот, и тролль сказал страшным голосом: «Как вылезу…» «Вылезай скорее», — пропищал козленок-невеличка, потому что ему было страшно одному. И тролль, несмотря на свои страшные раны, вылез на мост и сел на перила. Они под ним прогнулись. И козленок тоже собрал последние силы, запрыгнул на перила и встал рядом с троллем. И стоял так и слушал, раскачиваясь вместе с мостом, как тролль жалуется ему на трех козлов Брюсе и особенно на самого старшего, который топтал его и бодал его так, что все кишки всмятку. «Тебе было больно?» — спросил козленок-невеличка с тревогой. «Больно? — взревел тролль. — Мне было так больно, что всё королевство сегодня слегло с подагрой и ревматизмом!»

Тоня замолчала и задумалась. Гунвальд поднял глаза от саней, он уже решил, что сказке конец. Но Тоня заговорила снова:

— Козленку-невеличке было очень-очень жалко тролля, и он сказал ему: «Три козлика Брюсе вернутся с сетера вдвое толще, чем шли туда. И если ты съешь их тогда, то наешься вдвое больше». Сначала тролль страшно обрадовался такой новости, но тут же почувствовал, что у него разболелся живот от одной мысли об этих козликах. А больше всего на свете ему хотелось сидеть вот так с козленком-невеличкой и болтать обо всем на свете. Потому что козленок-невеличка согрел сердце тролля и заставил его радостно биться.

— Эта сказка когда-нибудь кончится? — спросил Гунвальд нетерпеливо.

— Не вредничай, — сказала Тоня. — А то испортишь всю сказку. Так вот, чем дольше билось так сердце тролля, тем меньше в нем оставалось тролличьего и тем больше становилось человеческого. И в конце концов оно стало обычным человеческим сердцем. Вообще, если кому-то непременно нужно пристать к троллю, то гораздо лучше превратить его в человека, чем топтать ногами и поднимать на рога, чтобы все кишки всмятку. Вот и наш тролль так долго сидел на перилах вместе с козленком невеличкой и болтал о разных приятных пустяках, что в конце концов превратился в…

Тоня делает театральную паузу и смотрит на Гунвальда как драматическая актриса.

— …в огромного деда с седыми разлохмаченными волосами!

— Ага! — кричит Гунвальд и наставляет на нее страшный палец. — Я понял, куда ты клонишь!

Тоня довольно кивает головой со своей скамейки.

— Этот огромный дед поселился на хуторе с мастерской, недалеко от реки и моста. Шли годы, и люди забыли, что на самом деле он тролль из «Козликов Брюсе», и стали думать, что он обыкновенный дед. И только когда он играет на скрипке, они догадываются, что он, должно быть, вырос под мостом через Глиммердалсэльв. Потому что играет он волшебно, просто так этому не научишься.

— Ага, — снова сказал Гунвальд.

Тоня улыбнулась.

— Сказке — конец, а кто слушал — молодец!

Гунвальд сказал, что это не сказка, а бред, но потом посерьезнел и спросил, отвернувшись к окну:

— Тоня, а как ты догадалась, что я тролль?

— Ты не тролль, ты был троллем, а это большая разница, — поправила его Тоня.

Но когда Тоня вечером легла спать, в беседке Гунвальда одиноко горел свет. И звуки скрипки наполняли долину. Красивая и печальная музыка сделала с Тоней что-то необычное. Тоня сложила руки и очень серьезно сказала: