Чтение онлайн

– Анне-Мари здесь?
– спросил Нипернаади.

– Анне-Мари здесь?
– повторил Кюйп.
– Нет, там только пустые пивные бутылки.

Нипернаади с мрачным видом отбросил каннель.

– Где же она?
– понуро спросил он.

– Где она?
– опять повторил Кюйп.
– Она спит там, в трактире, на той половине, где лошади.

Так, значит, она не в амбаре? И весь мой сказ о Капуртальском магарадже, Энелеле, осушении Маарлаского болота и всем прочем просто-напросто брошен на ветер? Все говорилось пустой клети, мои самые замечательные слова бились об это прогнившую дверь?!

Всегда так, всегда все самое прекрасное проходит мимо ушей, а то, что доходит до них, - сор, шелуха.

И Анне-Мари ничего не слышала, ни о любви, ни о двадцати дойных коровах, у которых вымя, что белый чан? Не слышала, как он обещал вспенить воды и с шумом спустить болото. Не слышала — и это главное — его виртуозного исполнения, которое может так прозвучать единственный раз в жизни! Конечно, он играет каждый день, но ведь могло же быть, что только раз в жизни он сумел вложить в игру всю свою душу, всю свою страсть. И ничего этого Анне-Мари не слыхала, спала как убитая, вздымая груди, фыркая ноздрями, спала там, на лошадиной половине!

– Принеси мне пива и ломоть хлеба!
– велел он Кюйпу.

– Ломоть хлеба?
– Кюйп по привычке повторил последние слова собеседника.
– одну бутылку пива и два ломтя хлеба? Или две бутылки пива и один ломоть хлеба? Как там было, сударь?

– Хлеба и пива!
– недовольно прогремел Нипернаади.

– Пива? Ну вот, теперь-то я точно ухватил: два пива и два ломтя хлеба!

И он, на проснувшись толком, поковылял прочь, его тяжелые шаги еще долго раздавались в пустом трактире. Он закашлялся, позвал Анне-Мари. Наверное, ничего не нашел. Наконец явился с пивом и хлебом, положил на порог амбара, налил пиво в стакан.

– Издалека будешь?
– спросил, - смотри-ка, прямо с инструментом! Наверное, играешь на нем, вроде бы я его слышал. Или он у тебя для какой другой надобности? Недавно был тот один с большой трубой, а в ней контрабандный спирт, он и мне задешево предлагал тот спирт, отличная была выпивка. Но в каннель-то спирту не нальешь?

Он обследовал инструмент со всех сторон, постучал по днищу, встряхнул.

– Или товар уже где-нибудь спустил?
– лукаво спросил он.

– Я осушитель болот! Гордо произнес Нипернаади.
– Хожу по свету, как холостильщик, и где найду болото, там — раз и долой!

– Раз — и долой?!
– изумился Кюйп.
– Вон ты какой — глядя на каннель ни за что не подумаешь. Ну, к Маарласким болотам и соваться нечего. Они питаются из таких глубин, там под каждой кочкой дюжина родников журчит. С этой адской бездной сам черт не совладает!

– Как это соваться нечего?!
– высокомерно спросил Нипернаади. Уж я худо-бедно свое дело знаю. И ни одного родника тут нет. Мусор да грязь, которые нанесло из леса, да плитняковая стена у водопада, она и держит воду.

– Держит воду?
– повторил Кюйп.

Поднес каннель к носу, принюхался — нет, это не посуда для контрабандного спирта! Это был всего лишь ничтожный и бесполезный инструмент, на нем разве что детям играть. Жаль, очень жаль, в трубе-то был несказанно дешевый спирт, все пили, нахваливали и платили как следует. Мог бы, зараза, и сюда налить капельку-другую, чего ради таскать на себе бесполезный инструмент!

Значит, осушитель болот? Кюйп видал господ и почище, те прикатывали сюда на автомобиле, мерили болото, изучали, совали нос под каждую кочку, каждый клочок мха, стебелек рогозы подклеивали в книгу, а потом, качая головами, опять укатывали на автомобиле. И ничегошеньки от них не осталось, только мерзкий вонючий дым. Не по зубам этим проклятущим Маарласкоае болото- болото тут будет вечно и все с ним связанное, скорей бы только Яйрус возвращался, и опять у всех будет работа, каждый будет при деле и с деньгами.

И этот пустопорожний музыкант думает осушить Маарлаское болото?! Сам голодранец, бродит, как какой-нибудь несчастный батрак, сапоги непонятно чем на ногах держатся. Еще и по счету не заплатил... Спросонок-то приволок ему вон сколько, хватило бы одного пива и ломтя хлеба. А еще лучше бы: ломоть хлеба, а за пиво деньги вперед! И если б не заплатил за хлеб, его можно было бы занести в книгу нищих. Есть у Кюйпа такая книга нищих. Он туда вписывает всех своих безнадежных должников и пожертвования нищим. И когда он как человек крещеный раз в году, в дорогие летние праздники, идет к святому причастию. То берет эту книгу с собой в церковь и перед тем как преклонить колени перед святым алтарем, кладет эту книгу себе под колени и после таинства причастия показывает ее пастору. И пастор подводит черту под годовым отчетом и под той чертой пишет в том смысле, что прочел это все с начала до конца и славит щедрого дарителя и о бедных пекущегося, кааваского трактирщика господина Кюйпа.

Правда, теперь Кюйп много не дает, в списке том значатся безнадежные должники — кто крендель взял и не рассчитался, кто бутылку пива выпил и удрал не расплатившись, кто шарахнул стакан о стенку, а платить — характер не позволяет. Все они в ту книгу вписаны как нищие, точно, подробно, по месту жительства. Такие-сякие!
– сердится Кюйп. Кровососы несчастные — только и пользы от этих разбойников, сколько восславит его господин пастор и насколько примет в расчет всемилостивейший Господь, когда будет отпускать грехи.

Только вот печати под годовым отчетом пастор не ставит. Писать пишет, а печать не пришлепнет. Кюйп уже и говорил, и выпрашивал эту печать, так и чести было бы больше, и весомей, да и самому приятно посмотреть, как красуются важные церковные печати в той книге нищих. Но пастор, скупердяй, на ставит печать. Говорит, что и подписи хватит. Чудак, ей-богу — не хочет доставить радость ближнему, как велит священное писание.

Пьет музыкант, наслаждается, хлеб поедает быстро и жадно. Нет, такой паразит и цента не уплатит! Опять Господь милостивый послал в наказание на мою шею разбойника — блаженствует, набивает урчащее брюхо за счет трудов и пота ближнего своего. Хуже всего то, что никогда наперед не знаешь, у кого в кармане водятся деньги, а у кого ветер гуляет. Говорят, вроде бывают такие даровитые трактирщики, что уже по лицу видят, сколько денег у гостя. Такие умные, черти, что с первого взгляда могут определить всю наличность до единого цента — по физиономии, как по книге, читают. Кюйп не из таких, ну никак не получается. Он уже и пробовал и тренировался, ничего не выходит. Видно, нет такого таланта, большого таланта трактирщика, Богом данного.

– Так, значит, осушаешь болота?
– снова спрашивает Кюйп.
– По правительственному указу?

– Вот деньги!
– говорит Нипернаади.
– раздели пополам и возьми свою долю.

Да у него есть деньги!
– удивляется Кюйп. Вот, черт побери, все подозрения оказались напрасными. Так и бывает, если уж Бог талантом обидел. Настоящий трактирщик сразу бы смекнул, с кем имеет дело, принес бы целую корзину на порог, еще бы выпить заставил, да и сам бы присоседился. Вот тогда был бы счет! А тут — испугался за две ничтожные бутылки, из-за этого плакала теперь грандиозная выпивка. Ох, грехи наши тяжкие! Ох, горькие слезы бедняцкие!

Может, он и правда какой-нибудь осушитель болот, правительством присланный, делопроизводитель какого-нибудь общество земледельцев, какой-нибудь инструктор или как они там называются? Нынче никому нельзя верить. По лицу, по одежде ничего уже не понять. Бывает, заедет шикарный господин, кутит, гуляет, а тут вдруг и полиция — обыкновенный вор, и все дела. А другой раз заявится простой мужичок, такой тощенький, скромненький, и окажется важной птицей. Кто их разберет, этих шатающихся по свету, кто их разберет?