Чтение онлайн

Автократор выслушал его молча, проводя толстым пальцем по блестящему золотому трафарету. Проворчал негромко:

–  Что равнять Лулу с Феодорой? Та была рабыней волею судеб и кому попало добровольно не отдавалась. Поклонялась Троице Святой по канонам православия. А твоя эта шалопутка? Неужели других невест нет в Романии, более достойных?

Пётр произнёс твёрдо:

–  Мне никто не нужен, кроме моей возлюбленной.

–  Вот осел упрямый, право слово… Ладно, не сердись. Где указ? Давай. Подпишу, согласен. Пользуйся тем, что иных наследников не имею, выбирать не приходится.
– И вздохнул устало: - Дураки мы все, кто стремится к трону. Ничего хорошего в императорской власти нет. Даже императоры смертны. И не могут спасти от гибели близких своих. И не могут сделать людей счастливыми росчерком пера… А тогда зачем? Ты ещё не понял… Но когда поймёшь, будет слишком поздно.

Вскоре сыну Савватия удалось получить благословение самодержца и на брачную церемонию. Празднество прошло скромно, без большого съезда гостей, в дальней церкви Хоры и Влахернском дворце, расположенном возле башни Анемы, где стоят Деревянные ворота. Сита говорил, что, коль скоро по недавнему указу василевса высшие чины и сенаторы могут теперь жениться на бывших танцовщицах, он в ближайшее время обвенчается с Комито, а тем более у них подрастает дочка Софья. Велисарий пришёл с Антониной, и на эту пару - молодых, красивых, весёлых - любовались чаще, чем на жениха и невесту. Впрочем, Феодора тоже была прелестна - в дорогих одеждах, усыпанных жемчугом, в филигранном венце и бусах из рубинов с гранатами. Изумрудные глаза прямо-таки сияли от счастья. А противный зуб оказался выбеленным и не портил улыбки. Ей под стать был молодожён - коренастый, розовощёкий, в тёмно-синем плаще магистра оффиций. И хотя им обоим было немало лет (мужу - сорок, а жене - даже сорок три), выглядели они нестарыми. Он - без малейшей седины, только с намечавшимися залысинами, а она седину закрашивала хной. Гости произносили здравицы, поражаясь изысканности блюд, и плясали в кругу незатейливые свадебные танцы - помесь греческих и славянских. Наконец повенчанных отпустили на брачное ложе, и они, оставшись наедине, долго обсуждали случившееся. Феодора без конца вспоминала:

–  Хор звучал изумительно, я растрогалась от многоголосицы певчих - так возвышенно, с настоящей святостью их псалмы лились. И его высокопреосвященство был на высоте, говорил душевно.

–  Да, и мне понравилось, - соглашался Пётр.

–  Даже хорошо, что дядюшка не пожаловал. Сразу бы пошла суета, беготня, хлопоты ненужные. Как же, василевс! Надо охранять, лебезить, приветствовать… Много шума, а толку чуть.

–  Да, чиновники-хлопотуны надоели. Сколько их вокруг развелось! Я бы уменьшил их число раза в три.

Женщина сворачивалась клубочком у него под боком:

–  Вот и сократишь в своё время, Юстиниан…

–  Ох, не сглазь, не сглазь, родная. Сплюнь через левое плечо.

–  Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

–  Я по деревяшке ещё постучу, по славянской традиции. Древние славяне поклонялись деревьям, из деревьев вырезали божков и, прося у них милостей, ласково постукивали по ним. И произносили: «Ом-хайе!» То есть: «Славься, боже!»

–  Ом-хайе, - повторяла женщина.
– Но в тебе ведь славянской крови немного?

–  Четверть будет. Четверть эллинской, четверть ромейской, четверть албанской. Квартерон называется.

–  Говорят, что когда много разных наций намешано, самые талантливые люди выходят.

Он смеялся, обнимая её:

–  Да уж, мы такие!
– Крепко целовал.
– Жёнушка моя дорогая. Как же я люблю тебя, заинька, голубка! Каждую твою чёрточку, складочку, прожилку. Так бы и лобзал бесконечно. Кем я был без тебя? Сосунок, цыплёнок. Мало что понимал в жизни. Ты меня вдохновила на борьбу и на славу. Ты дала мне новое имя - Юстиниан. Пусть пока это тень Юстина, по-славянски - «Юстинко». Но ведь часто тень по величине превышает сам объект!

Феодора тёрлась о его плечо:

–  Ты перерастёшь. И твоя колонна будет выситься на Августеоне - затмевая колонны Константина, Аркадия и Маркиана!

–  Ох, уж размечталась!

–  Так и будет, не сомневайся.

–  Что, опять гадала?

–  Да, немного, но главное - это ощущение. Чувствую всей кожей: от твоих деяний мир оцепенеет, восхитится и застынет благоговейно, словно от семи чудес света.

–  О, твоими бы устами да мёд пить!

–  Хочешь меду из моих уст?
– улыбалась красавица, скидывая одежды.

–  Да, ещё бы! Ты теперь моя перед Богом и перед людьми - во имя Отца, Сына и Святаго Духа.

–  Не забудь крест нательный снять, ибо не положено заниматься этим в кресте.

–  Господи, какой же ты праведницей стала!

Наконец договорились о приезде Папы Римского Иоанна I. Старый император даже как-то помолодел, выглядел бодрее и твёрже, сам вставал с постели, ездил на прогулки за город и восклицал: «Если помирю Запад и Восток, то умру спокойно, ибо Церковь единая восстановит и единую Римскую империю». Ни его, ни Петра не смущал неизбежный раскол с монофиситами: ведь коль скоро Константинополь и Рим объединятся на основе ортодоксии, на основе решений Халкидона, то Армения, Сирия, Палестина и Египет, где сильно монофиситство, захотят уйти прочь и порвут с Византием - словом, приобретя одно, потеряешь другое. Но племянник и дядя не хотели видеть этой угрозы. Слово «Рим» зачаровывало их. «Рим», «империя от Босфора до Геркулесовых столбов», «Карфаген», «Сицилия» - это было важнее всех Армений и Сирий, вместе взятых. Даже влияние Феодоры здесь не помогло: муж смотрел снисходительно на её иные религиозные взгляды, но своих не менял ни на йоту.

Папа приехал летом 525 года. К этому времени Пётр приобрёл столь большое влияние при дворе, что чиновники приходили решать важные вопросы именно к нему, а не к василевсу. Имя Юстиниан было закреплено за ним официально, повелением самодержца. И Юстин нигде на людях больше не появлялся без племянника, зачастую также с его супругой. Вот и тут, на встречу с Иоанном I, выехали грандиозной процессией: автократор со свитой и охраной, Пётр с Феодорой, патриарх со своими иерархами, все сенаторы и прочая городская знать. Отдавая дань уважения понтифику, принимали его сначала вне укреплений Константинополя, чтобы вместе затем предстать перед взорами сгрудившихся на улицах и форумах византийцев (как теперь встречают лидеров иностранных государств в аэропорту).

Рано утром покинули дворец, миновали Месу, Золотые ворота, удалились от стены Феодосия на несколько стадиев и остановились на берегу одной из бухт Мраморного моря, где стоял на рейде корабль с прибывшим Папой. Разместились под заранее натянутыми тентами и в походных шатрах.

День был жаркий и солнечный. В ослепительно синем небе проплывали редкие облака. Изумрудное море раболепно посверкивало чешуёй-зыбью.

Императора обмахивали веерами. Он спросил вина, но, схлебнув, поморщился: тёплое, противное.

Пётр, заслонившись от яркого света ладонью, вглядывался вдаль: где же гость, отчего не едет? Наконец увидел небольшую лодку с гребцами, отделившуюся от борта парусного судна. Все привстали в ожидании Папы.

Слуги вбежали в воду, ухватили лодку и втащили на гальку. Приближенные вывели Иоанна I на мохнатый ковёр, предварительно расстеленный на земле. У епископа Рима было узкое длинное лицо, безбородое и морщинистое. Белые одеяния болтались на нём, как на вешалке; на седых редких волосах чудом держалась шапочка-пилеолус. «Прямо-таки ходячие мощи, - промелькнуло в голове у племянника василевса.
– Тоже не жилец. Договариваться с ним - только время тратить. Надо бы поставить на святой престол более здорового человека… - И поймал себя на следующей мысли: - Рассуждаю, прямо как действующий царь. Дядя приучил. А ещё не факт, будут ли войска за меня. И сенат. И его святейшество. Расслабляться рано».

Феодора шепнула:

–  Интересно, кто умрёт раньше - Иоанн или же Юстин?

Пётр вздрогнул:

–  Господи помилуй! Как не стыдно думать про такое?

А жена усмехнулась:

–  Разве ты думал по-другому?

«Да она насквозь меня видит, - внутренне поёжился он.
– Может, я женился на ведьме?»

Между тем византийский самодержец встал с походного трона, установленного под тентом, сделал несколько нетвёрдых шагов к римскому епископу и склонился перед ним до земли. Все не ожидали такого жеста, ахнули, привстали на цыпочки, посчитали даже, что Юстин не в себе и теряет сознание, но монарх распрямил спину без посторонней помощи. Папа осенил его крестным знамением, и они обнялись по-братски. Вздох облегчения вырвался у свиты. Иоанн сказал: