Чтение онлайн

–  Но Юстиниан же встаёт.

–  Вольному воля, как говорится. Речь идёт о моём единственном сыне: я его Феодоре и вообще в политику не отдам.

–  А спроси у сына - может, он захочет?

–  Не подумаю даже спрашивать, и тебе запрещаю. Или мы поссоримся.

–  Хорошо, не буду. Ты - хозяин, я - твой гость и не должен лезть со своим уставом в твой монастырь.

–  Да уж, сделай милость. А тем более, Ионанн не знает, что его мать жива и стоит на вершине власти.

–  Почему ты скрываешь от него?

Гекебол сделал крупный глоток шербета, промокнул усы белой полотняной салфеткой и проговорил:

–  Раньше лгал из стеснения - думал, что она уличная шлюха. А потом - по известным соображениям, о которых сказал тебе: пусть не помышляет о троне, о признании родства с императором. От греха подальше.

–  Неужели никогда не раскроешь тайны?

Тот пожал плечами:

–  Может быть, потом. Перед самой смертью. Не хочу загадывать.
– Он слегка поморщился.
– Хватит о дурном. Лучше расскажи о собственных планах. Для чего ты сам стремишься в Константинополь?

Имр ответил просто:

–  Бить челом василевсу и просить помочь возвратить мне отцовскую корону. Цель моя - усмирение мятежников во главе с Бен-Асадом. А взамен присягну императору на верность, поклянусь, что, пока я жив, ни один араб для Романии не враг. Буду защищать южные границы империи.

–  Вряд ли он пойдёт на такую сделку.
– И землевладелец зевнул.
– Извини, конечно, но Юстиниан, по всеобщим отзывам, просто так ничего не делает. Только из большой выгоды - или для себя, или для страны. А в тебе, ты не обижайся, что за прок? Все арабы, вместе взятые, для империи не угроза.

Кайс нахмурился:

–  Потому что арабы разобщены, каждый защищает интересы своего племени. Нет пока идеи, объединяющей всех. Скажем, как христианство… Но когда мы её получим, встанем плечом к плечу, создадим единое государство, то никто не сможет противостоять нашему движению.

–  Ну, до этого пока далеко.

–  Надо начинать с малого.

Гекебол уже не слушал приятеля: он привлёк к себе тёмнокожую рабыню, развязал тесёмочки на её шальварах и освободил от одежд; толстыми кургузыми пальцами в перстнях принялся ласкать прелести красавицы, уложил с собой рядом на кушетку, задышал тяжело от предельного возбуждения и, немало не стесняясь соседа, слился с ней в экстазе; женщина постанывала, оскалясь, прикрывала глаза, и её живот ходил ходуном от приятных внутренних судорог. Распалившись от подобной картины, гость последовал примеру хозяина и ничтоже сумняшеся овладел второй негритянкой; на вершине страсти только задранные кверху розовые пятки её мелькали у него за спиной, словно бы он хлопал маленькими крылышками.

Постепенно придя в себя, оба улыбались, отдыхали, сопели, с наслаждением пили терпкий шербет. Гекебол сказал:

–  Понимаешь теперь, что такое счастье? Нет ничего приятнее единения с женщиной.

Имр заметил:

–  Но страна - та же женщина. И владыка, её имея, получает не меньшее удовольствие, а порой и большее…

–  Это извращение.

–  …а литературное творчество? Я, когда создаю стихи, иногда испытываю такое же вдохновение, как когда создаю детей…

–  Чепуха какая-то. Суррогаты любви никогда не заменят саму любовь. Был и остаюсь поклонником женщин.

Кайс спросил:

–  Хороша ли Феодора на ложе?

У его товарища закатились глаза от воспоминаний:

–  О, такой искусницы никогда больше не встречал! Но уже прошло тридцать с лишним лет… Что осталось от неё, прежней танцовщицы?

Собеседник подумал: «По приезде в Константинополь надо бы попробовать… Соблазнить её величество - чем не развлечение? А она и мужа своего, рогоносца, убедит, что помочь мне необходимо. Очень здравый план. Вы ещё узнаете, кто такие арабы, господа!»

Дядюшка Юстин отдал Богу душу 1 августа 527 года, в половине третьего пополудни. Накануне ему приснилась Луппикина в развевающихся белых одеждах, молодая, весёлая, как во время их бракосочетания. Удивлённый супруг обратился к ней с вопросом во сне: «Почему ты радуешься, Лулу? Ты же умерла?» - «Потому, мой милый, - пояснила она с улыбкой, - что сегодня днём ты тоже умрёшь. Мы с тобой наконец-то встретимся - здесь, на Небесах». Он проснулся мрачный, попросил воды, встал с постели, подошёл к окну. Было очень жарко, несмотря на раннее утро, душно, влажно; из окна виднелся треугольник синего моря, а над ним - кусок фиолетового предрассветного неба. «Да неужто вижу это в последний раз - небо, море, каменную стену дворца, подоконник, пальцы?
– император озадаченно посмотрел на свои ладони, оглянулся на спальню.
– Нынче меня не станет? И подлунный мир заживёт дальше, только я отправлюсь к Лулу? Верится с трудом. И зачем именно сегодня? Может, сон не в руку?» Кликнул кувикулария - евнуха, стражника, почивавшего у дверей:

–  Вот что, Гермоген, позови паракимомена, своего начальника. Впрочем, нет: пусть немедленно разбудят препозита священной спальни. Я желаю одеться и пойти молиться в церковь Архангела Михаила.

Гермоген попробовал его образумить:

–  Да какое ж в церковь, ваше величество? Половина пятого только. Не вздремнуть ли ещё часочек?

Старый василевс рассердился:

–  Станешь мне указывать, негодяй? Живо распорядись насчёт препозита. А не то заточу в узилище!

–  Слушаюсь. Бегу!

Переполошённая свита топаньем и криками разбудила дворец, он задвигался, начал гомонить; сразу сообщили племяннику (тот ещё не спал, потому что всегда ложился не раньше пяти и затем забывался от силы часа на три-четыре). У Юстиниана в недоумении изогнулись губы:

–  Во дворцовую церковь? Отчего так рано? Хорошо, я тоже спущусь. Пусть несут одежды.

–  Доложить ли её августейшему величеству?

–  Нет, пока не надо. Для тревоги не вижу повода. Я сначала должен увидеть дядю. Как он? Встал не с той ноги?

–  Гневается сильно. Очень неспокоен.

–  Уж не заболел ли?

Увидав Петра, самодержец распетушился:

–  Ты зачем? Вот болваны! Я просил не тревожить никого, кто не нужен.

Соправитель обиделся:

–  Значит, ты считаешь, я тебе не нужен? Это новость.

Пожилой монарх сморщил нос:

–  Я в другом смысле, не вообще, а в частности. Можно мне одному помолиться или нет? Для общения со Всевышним не берут посредников.

–  Что-нибудь случилось? У тебя взволнованный вид.

Тот ответил глухо:

–  Может быть, сегодня помру.

–  Господи Иисусе! Ты увидел во сне что-то неприятное?

–  Почему «неприятное»? Я увидел молодую Лулу, - и Юстин раскрыл то, что ему пригрезилось.

Сын Савватия объявил:

–  Успокойся, дядя: утренние сны, как правило, не сбываются.

–  Ну, посмотрим, посмотрим. Помолиться надо. Л потом видно будет.

Посетив церковь, император вымылся в термах, хорошо позавтракал и позвал своего духовника, чтобы исповедаться. Духовник задержался надолго, так как после исповеди говорили на церковные темы и сыграли партию в шахматы (затрикий), где Юстин вышел победителем. Рассмеявшись, самодержец воскликнул: