Чтение онлайн

–  Вы склоняетесь к инициативе Патрикия?

–  Я пока думаю. И хотел бы выслушать мнение Варсимы. Ты считаешь, зреющий бунт надо подавить силой?

Пётр Варсима был комитом священных щедрот (то есть ведал государственными наградами) и считался самым хитрым из окружения самодержца. Выходец из Сирии, он прошёл долгий путь от простого менялы до чиновника высшего ранга державы. На любой вопрос отвечал масляной улыбкой и всегда на словах соглашался с собеседником, но на деле поступал исключительно исходя из здравого смысла и выгоды.

–  Да позволено будет мне сказать, величайший из величайших, о Юстиниан Август! Я рискую не принять точку зрения Иоанна и Гермогена, несмотря на то, что считаю их лучшими сынами Романии. Прибегать к силе надо только в крайнем случае, а, на мой взгляд, до него ещё не дошло. Впрочем, я считаю, что капитулировать перед плебсом тоже не годится, да простит меня Пётр Патрикий, несравненный ритор и дипломат нашего времени. Надо выждать несколько дней. Пусть начнутся Иды, как положено, тринадцатого числа. А до этого времени не казнить укрывшихся в церкви Святого Лаврентия. Сохранять многозначительное молчание. Посмотреть на действия партий цирка. И уже тогда решиться на одну из предложенных ныне мер.
– Поклонившись, Варсима сел.

Василевс посмотрел в сторону Нарсеса, евнуха, примикерия священной спальни, и спросил его мягко:

–  Ну, а ты, друг мой, что молчишь, никому не перечишь и не выражаешь согласия ни с чьими словами? Где, по-твоему, искать выход?

Евнух встал, и в его армянских миндалевидных глазах можно было прочесть некую весёлость, даже беззаботность. Он сказал:

–  Выход, ваше величество, один: подкуп. Подкупать всех - чернь, сенаторов, монофиситов, иерархов Церкви. Деньги делают чудеса, превращают врагов в друзей, прекращают войны и устраивают браки. Деньги - вот движитель мира! А поскольку денег в казне достаточно, мы сумеем купить спокойствие нашего Отечества. Как говорится, «pecuniae imperare oportet» - «деньгами надо распоряжаться с умом»!

Ждали итогового слова Юстиниана. Он сидел, как и прежде, погруженный в себя. Небольшая бородка и усы, крупные залысины, уходящие под корону, чуть заметные мешки под глазами. Пальцы перебирали чётки. Наконец, автократор проговорил:

–  Тут немало цитировали древних, процитирую и я: «Festinatio improvida est et caeca» - «Всякая поспешность неосторожна и слепа». «Festina lente» - «Поспешай медленно»! И поэтому я согласен с Петром Варсимой - подождём день-другой. Пусть начнутся Иды, как им и положено. Последим за настроением плебса и патрициев. И уже тогда начнём действовать, исходя из реальной ситуации.
– Он с тоской посмотрел в пространство, мимо всех, в точку, видимую ему одному.
– Очень не хотелось бы крови. Но готовиться надо и к ней… - Перевёл взгляд на магистра Гермогена: - Поезжай к Велисарию, пусть скорей поправляется, держит наготове всех своих солдат. Пусть снесётся с Мундом. При плохом развитии событий сможем опереться только на них.
– Поднял взор на Нарсеса: - Но и деньги, деньги! Мы без денег не обойдёмся. Надо уже готовить кругленькую сумму. Для сенаторов и гвардейцев прежде всего. Купим их лояльность, а тогда и с простым народом договоримся.
– Сделал жест рукой, означающий, что беседа окончена. А когда все, склонившись в три погибели, стали подходить к самодержцу для прощального поцелуя в грудь, попросил Иоанна Каппадокийца: - Задержись, дружище, я хочу тебе кое-что сказать.

Тот повиновался. Остальные смиренно вышли, и монарх произнёс негромко:

–  Будь готов к отставке.

У эпарха двора отвисла челюсть:

–  Ваше величество… но ведь я… всей душою предан…

–  Знаю, знаю, не гомони. Не желаю этого сам. Но коль скоро придётся сдерживать толпу… Брошу собакам кость - и тебя, и Трибониана… Не волнуйся, дальше простой формальности дело не пойдёт. Переждём немного и вернёмся к прежнему. Ты - выкачивать золото для казны, он - заканчивать свод законов. Лишь бы выиграть время.

Иоанн поклонился:

–  Понимаю, ваше величество. Подчиняюсь вашей воле всецело.

–  Вот и славно, друг. Пусть Трибониан тоже знает. Мы пойдём на уступки, но зато сохраним главное. Ясно, дорогой?

–  Совершенно ясно.

–  А теперь ступай. Всё решится в считанные дни. Или победим к воскресенью, или, как ты сказал, будем срочно грузиться на корабли.

–  Лучше победить.

–  Кто бы сомневался!

Проводив взглядом Каппадокийца, император встал с высокого трона из слоновой кости, инкрустированного золотом и сапфирами, подошёл к потаённой двери за колонной и, нажав на ручку, выпустил из маленькой комнаты Феодору. Та взглянула на супруга снизу вверх. Он спросил:

–  Всё сумела расслышать?

–  До единого слова.

–  Кто же прав из нас, как по-твоему?

–  Безусловно, ты.

Царь невесело улыбнулся:

–  Ну, а если без лести?

–  Петра, ты же знаешь, я в таких вопросах не льщу. Затевать кровавую бойню рано. Но идти на какие-нибудь уступки тоже преждевременно. Может, обойдётся. Будем выжидать.

Автократор поморщился:

–  Самое противное - выжидать. Сразу оказываешься на пассивной стороне. Василевс должен действовать, проявлять инициативу.

–  Главное искусство управления государством в том, чтобы проявлять известную гибкость, маневрировать, уступать для вида, а затем наносить неожиданный удар. Ежели удар не рассчитан, он приходится в пустоту.

Самодержец привлёк её к себе и поцеловал с нежностью:

–  Ты моя сударушка… Прозорливее и умнее всех. Без тебя я - ноль.

–  Не преувеличивай, - и она ластилась к нему и мурлыкала, словно кошка.

–  Правду говорю. Мы с тобой единое целое…

–  Что-то мы давно этим целым не были.

Он вздохнул:

–  Государственные дела заели.

–  Но ведь наша близость окрыляет тебя на новые подвиги. Ты всегда это утверждал.

–  Окрыляет, конечно.

Феодора обвила его шею руками:

–  Может, перейдём в гинекей, мой бесценный?

–  Было бы неплохо, но хотел бы ещё немного посидеть с документами… После гинекея расслаблюсь, долго не приду в рабочее состояние…

–  Пустяки. Надо отдыхать иногда. Кроме государственного, есть ещё и супружеский долг, ты забыл?

–  Начал забывать.

–  Я тебе напомню.

И они, скрывшись за колонну, устремились по винтовой лестнице на женскую половину, в спальню Феодоры.

До решающих событий этого января оставались сутки с небольшим.

Идами, по римским канонам, называли в конкретном данном случае тринадцатый день января, на который были назначены новые заезды на ипподроме. Их обычно намечалось двадцать четыре, каждый по семь кругов. И на первых порах церемония шла своим чередом: выход императора на кафисму, знак его к началу ристаний, крики «зелёных» и «синих», улюлюканье, свист. Неожиданно на правой стороне западной трибуны, где сидели венеты, люди стали скандировать: «Август, помилуй тех, кто спасён Господом!», «Флора на свободу! Мину на свободу!» И отдельные представители «синих» по проходам побежали к царю, яростно размахивая руками, но гвардейцы эпарха преградили им путь, начали теснить, напирать, получилась давка. Тут внезапно с левой стороны той же трибуны бросились на помощь бывшим своим соперникам по заездам прасины - с криками: «Многие лета нашим обоим димам!» - начали сражаться с гвардейцами кулаками и палками. Снова вспыхнула драка. А народ на трибунах принялся орать: «Ника! Ника!» Так обычно подбадривали возничих («Побеждай! Побеждай!»), но поскольку заезды были приостановлены из-за потасовки, восклицания явно предназначались взбунтовавшимся «синим» и «зелёным».

Император поднялся. Вместе с ним встало всё его окружение. Он глазами отыскал Евдемона, выставил вперёд указательный палец и сказал:

–  Отвечаешь лично. Наведи порядок любой ценой. Говорю тебе прямо: любой ценой. Я устал от волнений в городе. Ты меня огорчаешь.

–  Ваше величество, ваше величество, - суетливо произнёс градоначальник, - означает ли это, что могу ворваться в храм Святого Лаврентия и схватить Мину, Флора с их компанией?

Но монарх не ответил и торжественно покинул трибуну. Вслед за ним потянулась свита. Иды были сорваны: до конца бегов оставалось два заезда.