Стой здесь твой враг, — ты думаешь всегда,Что окружен кольцом врагов, — о, как быТеперь он мог торжествовать! Несчастный!Едва-едва я прихожу в себя!Когда нежданное случится с намиИ необычное увидит взор,Наш дух немеет на одно мгновенье,И с этим ничего нельзя сравнить.
Тассо
(после долгой паузы)
Исполни же обязанность свою!Я вижу, это ты! Доверье князяТы заслужил, так истязуй меня,Раз я обезоружен, истязуйМедлительно, до смерти! ОстриеВонзай мне в грудь, дай чувствовать железо,Что рвет мне плоть!Ты — верное орудие тирана;Его тюремщик, будь же палачом!О, как к лицу тебе то и другое!
(За сцену.)
Иди, тиран! Ты до конца не могПритворства выдержать, так торжествуй же!Ты хорошо умел сковать рабаДля медленных, изысканных мучений,Тебя я ненавижу, уходи!Какое мне внушает отвращеньеТвой беззаконный, дерзкий произвол!
(После паузы.)
Итак, себя я вижу под конецОтвергнутым и проклятым, как нищий:Меня украсили и увенчали,Чтобы вести, как жертву, к алтарю.Единственную собственность мою,Мою поэму льстивыми словамиОни сумели выманить и держат!У вас в руках — единственный мой клад,Что придавал мне цену: ведь поэмойЯ мог себя от голода спасти!Вот почему я должен праздным быть.Здесь заговор, и ты его глава.Чтоб песнь моя неконченной осталась,Замолкла слава, сотни недостатковМогли найти завистники мои,Чтоб, наконец, меня совсем забыли, —Вот для чего советуют мне праздность,Вот для чего себя беречь я должен.О, верная заботливость и дружба!Мне гнусным представлялся заговор,Сплетавшийся незримо вкруг меня,Но он еще гнуснее, чем я думал.А ты, сирена, что влекла меняС такой небесной нежностью, теперьТебя я вижу всю! Зачем так поздно!Ах, любим мы обманывать себя,Порочных чтить в ответ на их почтенье,Ведь людям знать друг друга не дано,Друг друга знают лишь рабы галер,Что чахнут на одной скамье в оковах;Где ни потребовать никто не может,Ни потерять, друг друга знают там,Где каждый плутом чувствует себяИ может всех других считать за плута.Но мы других не узнаем учтиво,Чтоб и они не узнавали нас.Как долго закрывал священный образПрелестницу ничтожную! ТеперьУпала маска: вижу я Армиду,Утратившую чары. Вот кто ты!Предугадал тебя в моей я песне!А хитрая посредница ее!Как унижалась предо мной она!Я слышу шелест вкрадчивой походки,Я знаю цель, куда она ползла.Я всех вас знаю! Будет! Пусть несчастьеМеня всего лишает, все ж емуЯ радуюсь: оно научит правде.
Антонио
Я с изумленьем слушаю тебя.Я знаю, Тассо, как твой быстрый духКолеблется в две стороны. ОпомнисьИ яростью безумной овладей!Ты произносишь резкие слова,Что можно бы простить твоим скорбям.Но сам себе ты их простить не можешь.
Тассо
Не говори мне кротким языком,Разумных слов я не желаю слышать!Оставь глухое счастье мне, чтоб я,Опамятовавшись, не сошел с ума.Я раздроблен до глубины костей,Живу, чтоб это чувствовать, охваченОтчаяньем, и в вихре адских мук,Которые меня уничтожают,Моя хула лишь слабый боли стон.Я прочь хочу! И если честен ты,То помоги мне выбраться отсюда!
Антонио
Тебя я в этом горе не покину.И если ты не властен над собой,То я не ослабел в моем терпенье.
Тассо
Итак, тебе я должен в плен отдаться?Я отдаюсь, и это решено.Я не противлюсь, лучше будет так —И повторяю я себе со скорбью:Прекрасно было то, что ты утратил.Они уехали — о, боже! ВижуЯ пыль от экипажей, впередиНесутся всадники… Их нет, их нет!Они умчались! Если бы я могЗа ними вслед! Они умчались в гневе.О, если бы я мог припасть хоть разК его руке, проститься пред разлукой,Хоть раз сказать: «Простите!» И услышатьЕще хоть раз: «Иди, все прощено!»Но никогда я это не услышу…О, я уйду! Лишь дайте мне проститься,Проститься! Дайте снова хоть на мигУвидеть вас, и, может быть, тогдаЯ выздоровлю вновь. Нет, я отвергнут,Я изгнан, и себя изгнал я сам.Я не услышу больше этот голосИ этот взор уж больше никогдаНе повстречаю…
Антонио
Пускай тебя ободрит голос мужа,Что близ тебя растроганный стоит!Не так несчастен ты, как представляешь.Мужайся же! Не уступай себе.
Тассо
А так ли я несчастен, как кажуся?И так ли слаб, как пред тобой являюсь?Ужели все я потерял и скорбьУж превратила, как землетрясенье,Весь дом лишь в груду мусора и пыли?Иль не осталось у меня таланта,Чтоб поддержать меня и дать забвенье?И неужель угасла сила всяВ моей груди? Ужель я стал теперьСовсем ничтожным?Нет, это так, и я теперь — ничто,Ее утратив, я себя утратил!
Антонио
Когда всего себя ты потерял,Сравни себя с другим! Познай себя!
Тассо
Ты вовремя об этом мне напомнил!Поможет ли истории пример?Могу ль себе представить человека,Что более, чем я, перестрадал,Чтоб, с ним сравнив, я овладел собою?Нет, все ушло! Осталось лишь одно:Нам слез ручьи природа даровалаИ скорби крик, когда уже терпетьНе может человек. А мне в придачуОна дала мелодиями песенОплакивать всю горя глубину:И если человек в страданьях нем,Мне бог дает поведать, как я стражду.
Антонио подходит к нему и берет его за руку.
Стоишь ты твердо, благородный муж,А я — волна, колеблемая бурей,Но силою своею не кичись!Та самая могучая природа,Что создала незыблемый утес,Дала волне мятежное движенье.Пошлет природа бурю, и волнаБежит, вздымается и гнется в пене.В ней отражались солнце и лазурьПрекрасные, и звезды почивалиВ ее так нежно зыблющемся лоне.Но блеск исчез, и убежал покой.Я более себя не узнаюИ не стыжусь себе признаться в ртом.Разломан руль, и мой корабль трещитСо всех сторон. Рассевшееся дноУходит из-под ног моих! ТебяОбеими руками обнимаю!Так корабельщик крепко за утесЦепляется, где должен был разбиться.
Комментарии
Жизнь великого итальянского поэта Торквато Тассо (1544–1595) была весьма драматична. Он прославился поэмой «Освобожденный Иерусалим» (1575), посвященной одному из походов крестоносцев для освобождения гроба господня. Изумительная по красочности событий, блестящая по стихотворной технике, она, наряду с «Неистовым Орландо» его предшественника Лодовико Ариосто (1474–1533), была воспринята народом как своего рода национальный эпос. Гете слышал в Венеции, как гондольеры распевали строфы из поэмы Тассо.
Жизненная драма Тассо состояла в том, что, будучи незаурядной личностью, он уже не мог мириться с зависимым положением. Поэты во времена Тассо зависели от покровительства и денежной поддержки знатных меценатов. Тассо пытался прижиться во дворах разных итальянских государей, — так, длительное время он был связан с герцогом Феррары Альфонсом II. Крайняя возбудимость поэта не раз ставила его в трудное положение и приводила к конфликтам с окружающими, не обходилось и без интриг завистников. Он навлек на себя домашний арест, заточение в монастырь, но бежал; однако в 1570 году открытое недовольство, выраженное им, вызвало гнев Альфонса II. По приказу герцога поэт был помещен в дом для умалишенных, где он провел семь лет. Освобожденный в 1586 году, он принял покровительство герцога Мантуи, но болезненное состояние не давало ему покоя, он переезжал из одного города в другой, пока слабое здоровье не сдало совсем. Папа Клемент VIII назначил дату коронования Тассо лавровым венком в честь его заслуг, но поэт не дожил до этого торжества.
Вокруг имени Тассо уже при его жизни стали складываться легенды. Среди прочего возникла поэтическая легенда о его любви к принцессе Леоноре д’Эсте, которой он посвящал стихи. Так как положение принцессы лишало Тассо возможности открыто изъявлять чувства, считалось, что предметом его поклонения является графиня Леонора Санвитале или другая придворная дама, которую также звали Леонорой. Враг Тассо будто бы разоблачил тайную любовь поэта и принцессы, произошла дуэль, в которой Тассо победил, после чего его якобы и заточили в монастырь.