Чтение онлайн

Моряки заговорили дружно и весело, лишь только Доценко закончил приветствие. Заговорили каждый о своем. Рыбачук вспомнил платаны Одессы, Кокорин — березы Новгорода, Горан — камыши Приднепровья, Чванов — любимую Макеевку, Сурин — Подмосковье… Это — Родина, самое дорогое для человека. На Л-6 служили люди разных национальностей, из самых далеких уголков страны, но кто бы они ни были — а земля у них одна, советская, за нее они идут на смерть, за нее готовы принять любые испытания. Здесь, глубоко под водой, бурлила сила, готовая в любую минуту, словно вулкан, вырваться наружу.

Лодка входила в Каркинитский залив. Это было трудное плавание. С севера дул ветер, вынося в море холодное дыхание степей и туманы Тавриды. Воздух сделался влажным, тяжелым. Слышимость уменьшилась, видимость — не более ста метров.

— Слушать забортные шумы! — то и дело раздавалась команда.

Акустики слились с наушниками, ловят каждый звук, подстраивают шумопеленгатор. Вахтенные изредка опускают и поднимают перископ, чтобы обмыть его затуманенное око. В окуляре ни горизонта, ни берега. Только нет-нет, да и взмахнет крылом потревоженная чайка, жемчугом рассыплются брызги от перископа, и опять глаз уткнется в непроницаемую вату.

Плавание без определенного места в десятимильном квадрате моря, вблизи фашистских мин и подводных скал Тарханкута продолжается вот уже десятые сутки. Можно и подорваться, удариться о грунт. В отсеке взору тесно от клапанов и механизмов, над морем — от подступающего тумана. Теснота и непроглядность давят. Чтобы определиться по радиопеленгам, я просиживаю ночи у аппарата. Увы, безуспешно. Вражеские радиостанции, словно кукушки, то и дело меняют свои места, транслируя друг друга. Я не знаю, где они находятся и не могу воспользоваться взятыми радиопеленгами.

Слышу за плечами чье-то дыхание. Оглядываюсь — комдив.

— Ну как место? — озабоченно спрашивает он.

— Счислимое вот здесь, но определиться по радиопеленгам не удается.

— Плохо, штурман, плохо, — мрачнеет комдив. Он измеряет по карте расстояние до берега, молчит. Новиков чрезвычайно осторожен, приучила морская служба. Еще в тридцатых годах он был призван из торгового флота в подводники. С тех пор и плавает. Блестяще знает морское дело, навигацию.

— Сколько времени мы находимся на позиции? — вдруг задает вопрос командир дивизиона.

— Десятые сутки, товарищ капитан первого ранга!

— Та-а-а-к… — тянет Новиков. — Десятые сутки туманного плавания. Хорошо, что до сих пор не сели на мель. Везет нам…

На одиннадцатые сутки решено было идти под перископом к берегу. Плавать в тумане без определенного места больше нельзя. В довершение ко всему морская волна залила перископную антенну, и теперь нам придется всплывать «под рубку», то есть оголять леерную антенну для приема из штаба радиограмм.

Командир, а за ним боевой сигнальщик Кокорин выскочили на мостик. Видимость почти ноль.

— Горизонт чи… — начал было Кокорин, и «проглотил» язык. Гремяко взглянул на оторопевшего сигнальщика, проследил за его взглядом; справа, метрах в десяти-пятнадцати от корпуса нашей подлодки всплывала всем нам знакомая Д-4 капитан-лейтенанта Трофимова. Открылся люк, и показалась голова самого Ивана Яковлевича. Он обвел глазами горизонт, потом уставился на Гремяко и тоже замер от удивления. Какое-то мгновение они безмолвно глядели друг на друга, затем вместо приветствий бросились к люкам и скомандовали погружение.

Все было правильно. Командиры узнали друг друга, но поступили так в силу утвердившейся практики одиночных действий.

Между тем Новикова волновало другое: подлодки одного дивизиона оказались на одной позиции. Случай невероятный. Такого не должно быть. Проверяется прокладка, стучит эхолот. Глубина как на зло сходится с картой, но мне не верится, что после одиннадцати суток плавания в тумане нет ошибки в месте. Да и штурмана Д-4 я знаю как аккуратного человека, не мог он ошибиться. «Наверное, я просчитался», — проносится в сознании.

Новиков интересуется расстоянием до маяка.

— Двадцать кабельтовых!

И когда мои нервы, взвинченные многодневным плаванием, уже начинали сдавать, стоявший у зенитного перископа Ивочкин закричал:

— Маяк!

Вскакиваю в центральный, бросаюсь к зенитному перископу: из разрывов тумана на меня смотрит кирпичный Тарханкутский маяк. Совсем близко. Виден от основания до верхушки.

— Ошибка мизерная, — докладываю командиру лодки и быстро беру пеленги. Но меня уже захлестнуло желание отвернуть от берега. Теперь мы идем на запад. Непроглядная темень будто сковала мир. Маневрируем в надводном положении. Вахта настойчиво рассматривает закрытое плотным туманом море. Но все усилия тщетны. Лишь иногда проступают, зияя чернотой, «окна», и тотчас же их закрывает белая пелена.

В шестом отсеке в эту ночь действует наша необычная баня: после всплытия электрики включают дистиллятор, и моряки — по три-четыре человека — моются горячей водой. Импровизированная баня, которую придумал наш командир Борис Гремяко, дает морякам отдых, улучшает самочувствие, помогает нести боевую службу.

— Внизу! Который час? — обращается вахтенный Кузнецов в центральный пост.

— На мостике! Три часа тридцать минут, — отвечает механик Буковшин.

На мостике и в центральном улыбаются: минутное — а все-таки развлечение, разрядка нервам. Вот почему помощник командира Ивочкин, слушая разговор Кузнецова и Буковшина, не только не сделал им замечания, но и сам улыбнулся. И вдруг…

— Справа сорок катер! — прогремел баритон сигнальщика Сурина.

Ивочкин скомандовал погружение, лодка стремительно уходила на глубину, а выскочивший из тумана «охотник» бросился на нее в атаку.

Лодка продолжала уклонение курсом, ходом и глубиной, но сброшенная катером серия бомб все же накрыла нас. Лодку сначала тряхнуло, потом она клюнула носом, кормой. Металлический удар в корпус, за ним второй, третий… восьмой. Вышли из строя многие электроприборы, механизмы, в отсеках запахло горелым. Все мы и без акустика слышим шум винтов катера, который упорно кружил над нами. Мы отворачивали, меняли курсы, глубины, ход. Пока перекладывали руль вправо, все как будто шло хорошо: убегали от преследования. «Обошлось благополучно», — думал я. Но…

— Катер справа, увеличил ход, приближается! — слышу доклад акустика.

— Лево на борт! Оба самый полный! — скомандовал Гремяко.

Сурин замкнул контакты руля, подлодка повернула влево. Но когда потребовалось отвести руль, он не сдвинулся с места. Сурина прошиб пот.

— Заклинило! — дрожащим голосом докладывал рулевой.

Командир показал глазами на телефон. Сурин схватил трубку и сообщил в шестой отсек, чтобы переключили руль на ручное управление. Все, кто там был, навалились на баранку. Она не вращалась, и мы поняли: руль заклинило взрывом. Значит, бомба взорвалась рядом с корпусом, мы находились на краю гибели!