Чтение онлайн

Не теряя времени на укрепление табора, наскоро вырыли окопы-шанцы для укрытия пехоты перед приступом. Воеводы наметили два места, где городская стена была слабее. Все работали в прямом смысле без оглядки, даже без разъездных дозоров по тылам. Когда на третий день, готовясь к приступу, наряд и войско распределялись вдоль городской стены, Пётр Хворостинин, командовавший Сторожевым полком, всё-таки разослал дозоры, но было поздно.

Скрытно пройдя лесами по долине Гауи, шляхетский полк и роты гофлейтов правителя Инфлянт Ходкевича внезапно появились с севера. Один его отряд с ходу ворвался в табор, поджёг шатры и порубил посошных. Тем временем гофлейты подступили к шанцам и, поддержанные пушкарями со стены, произвели расстройство в рядах стрельцов. Михайло, выполняя задачу по охране пушек, не поскакал на выстрелы, а велел сотне своей держаться двойной цепью, отнюдь не отрываясь от пушкарей. К северу от табора, на оголённой равнине, развернулся бой между конными. Издали он выглядел нелепо и путано, как это часто бывает на войне, и непонятно было, кто одолевает. Численный перевес, почти двойной, был на стороне русских.

Главнокомандующий князь Голицын и воевода Фёдор Васильевич Шереметев оказались почему-то не там, откуда они могли руководить сражением, а возле пушек, нацеленных на градские ворота. Монастырёв кинулся было к Шереметеву с просьбой о подкреплении, тот суетливо отмахнулся. Меж тем за наряд отвечал он. Михайле показалось, что на грубом, вечно недовольном лице Фёдора Васильевича зыблется обыкновенный страх.

И не к месту, а вспомнилось дурное об этом человеке: и то, что жалкий крестик его, единственного неграмотного боярина, стоял под постановлением Земского собора 1566 года, возобновившего эту несчастную войну; и запись в Разрядной книге о войне с татарами, как Шереметев, захваченный врасплох, со страху потерял свой саадак; и угодливое его участие в последнем Соборе, едва не положившем начало новой опричнине и под нажимом государя приговорившем к смертной казни думных людей, осмелившихся указать на бедствия страны... Прежде каждому такому дурному делу находилось оправдание; соединившись, они накладывали на Фёдора Васильевича некую тень. Предчувствуя недоброе, Михайло воротился к своим, а Шереметев и Голицын остались возле пушкарей. Две сотни детей боярских, сопровождавших воевод, держались поодаль, не обнаруживая желания усилить оборону пушек.

Поглядывая на лысое взгорье, где с каждой минутой всё шире и злее развёртывался бой, воеводы о чём-то тихо переговаривались. К этому времени определилось ядро сражения — в полуверсте от табора, в людской и конской свалке. Стрельцы и драбы с самопалами туда и близко не совались — свои перемешались с чужими, не в кого стрелять. Наши как будто потеснили литву и немцев, те подались с открытой равнины вниз, в залесённую долину, теряя выгодное положение и высоту. И в таборе стрельцы дружными залпами отогнали драбов, сунувшихся за добычей.

Но не успели они запыжить новые заряды, как беда обрушилась на них с неожиданной стороны.

Если равнина к северу от Вендена тянется без ложбин не на одну версту, к юго-западу местность иная: от городской стены со рвом — до полуверсты ровного поля, по краям подрезанного двумя лесистыми лощинами, а дальше землю помяло в гряды, с кустарником и лесом по низинам. По-умному здесь следовало бы поставить сильный боевой заслон, ибо даже конному полку нетрудно подобраться по межгрядовым западинам к самому табору. Чёрные всадники (тусклое солнце било им в спины и в глаза стрельцам) выпростались на горизонте, словно их родила сама земля, и их плащи, доспехи, железные шапки с полузабралами сохранили её цвет. Их было много, тысячи четыре, и шли они неразрывными рядами, правым рогом захватывая табор, а серединой и левым рогом устремляясь к месту боя. По прямой посадке всадников и тяжёлой рыси перегруженных коней в них безошибочно угадывались шведы, по-видимому гофлейты Тодта, знаменитого генерала. Однажды он уже разбил русских после взятия Пайды. Об обращении его гофлейтов с пленными ходили такие слухи, что русские пушкари, оставленные тогда без охраны, повесились на пушечных стволах.

Прошло минут пятнадцать, и табор был смят, стрельцы порублены, а шведы, не разрывая цепей, захлестнули и стали вдавливать конное русское войско в болотистое понижение перед долиной Гауи. Там уже разбирались и изготавливались к новому удару литовцы и немцы. Насколько можно было видеть издали, московские полки — Большой, Левой и Правой рук — разъединились, распались на отдельные толпы по нескольку сотен человек, утратив руководство и взаимодействие.

Вскоре из низины стали вырываться то одинокие всадники, то сразу десяток-два, отплёвываясь стрелами и пулями из коротких пищалей, и утекать по дороге к Вольмару. Это был верный признак не просто поражения, а полного разгрома. Немногочисленный Сторожевой полк, куда входила сотня Монастырёва, был рассредоточен для бережения обоза и наряда...

Михайло снова кинулся к Голицыну:

— Князь, пушки станем взрывать али обороняться в шанцах?

Голицын не ответил. Большие люди умеют не замечать меньших, особенно когда те задают трудные вопросы. Михайло обратился к Шереметеву. Фёдор Васильевич был не только ликом груб.

— Да твори что хошь, а хошь — поцелуй моего мерина под хвост! Время нам пушки взрывать?

Чёрные и узкие, как просяные зёрнышки, зрачки его метались в покрасневших, с болезненной желтизной белках. Михайло не был уверен, что Шереметев уясняет обстановку.

О чём-то своём думал воевода, далёком от того, что выло и кричало, звенело саблями и грохотало копытами вокруг. До пятисот гофлейтов и шляхтичей, легко отличимых щегольскими доспехами, едва прикрытыми цветными мантелями, уже скакали к пушкам, обтекая шанцы. Свободным оставался один проход — между городской стеной и табором.

— Тебе поручены пушки, боярин! — крикнул Михайло, едва сдерживая злость и ещё сильнейшее желание огреть коня нагайкой и улететь в свободный проход. — Тебе и нашу судьбу решать, и честь...

— Поди-ка, поди-ка прочь, — забормотал Шереметев, не отвлекаясь от своих глубоких мыслей и в то же время живо шаря глазами по сторонам. — У тебя есть начальник — Хворостинин. В его руках и честь твоя... Гей, молодцы!

Он махнул рукавицей, сотня его телохранителей живо стянулась к нему. Слегка помедлив, к ним присоединились и люди князя Голицына. Все они чуяли, что в этой безнадёжной обстановке боярин Шереметев — единственный человек, способный принять спасительное решение и взять ответ на себя.

Пушкари тоже оборотились к нему — главному своему начальнику. Не оставляя станин с тяжёлыми стволами, они издали ловили всякое слово и движение боярина. Прикажет бросить или взорвать? Посадит на коней за спинами своих детей боярских? Вместе с посошнымн при наряде оставалось человек сто, все безоружные, с одними ножами. Вражьи кони размажут их копытами по насыпям шанцев, по полозьям станков. Шереметев смотрел не на них, а на Голицына, в раздумье стоявшего поодаль с одним оружничим.

— Иван Юрьевич, поди-ка!..

Голицын будто против воли тронул кобылицу. Та в два поскока оказалась в кисло пахнущей толчее меринов, принявших её с сердитым пренебрежением. Монастырёва Шереметев больше не видел, да и вообще не видел никого и ничего, кроме свободной полосы пыльной, помертвелой травы вдоль городского рва и туманного спуска в лощину.

Михайло вдруг заметил, как неухоженна, неряшлива траченная сединой борода Фёдора Васильевича и как из-под железной шапки выбились пряди отросших волос. Боярин запускал себя в походной жизни, забывал расчёсывать и холить бороду, брить голову хоть раз в неделю. Михайло отвернулся к пушкарям. Не стал смотреть, как Шереметев и Голицын первыми поскакали, как наперченные, вдоль рва, увлекая своих людей — две сотни отборных рубак. Со стены по ним шмальнули из дробовых пушек, но лишь один меринок свалился в траву, придавил всадника и задёргался, заверещал на краю рва. Никто не оглянулся.

Посошные и пушкари смотрели теперь на одного Михайлу. Он рявкнул:

— Стволы-то разверните, оглоеды!

Станки у «Девок» были с колесом, их разворачивали в считанные минуты. Галоп не медлил, налетал, от шанцев были уже видны красные лица всадников, железные пластины на латах и юшманах, а у передних — даже пушистые, с вислыми концами шляхетские усы. Только заметив, как перестроилась сотня Монастырёва, перекрыв удобные подъезды к пушкам, шляхта перевела коней на рысь, потом на шаг. Станковые пищали и пушки уверенно уставили навстречу им чёрные рыла, пушкари споро разобрали железные шкворни, раскалённые в кострах. Осталось поднести их к торчащим фитилям...