Чтение онлайн

Монастырский старец-купчина знал силу и вероломство Торга. Оберегая свои возы и не давая втянуть себя в игру, в которой даже такие, как он, терпели поражение от посадских, он торопливо расплатился с кремлёвским вратарём и облегчённо вздохнул лишь на подворье Чудова монастыря. Северных братьев здесь особо привечали. Возы были без суеты разгружены, вся кладь — за вычетом поминков игумену и братии, по описи переданных келарю, — была до времени укрыта в каменных подклетах. Шум Торга сюда не залетал.

Здесь властвовал иной расчёт — лукавый, византийский. И главная беседа была не со старцем-купчиной, а с Ионой. О государевом здоровье здесь знали от самого митрополита.

— Перемогается. Бог милостив. Вот только беседовать о монастырском стяжании теперь не время. Царевич по вся дни занят с воеводами. Жди.

— Коли не размежуем землю до весны, мужики её засеют, а нас через приказы станут волокитить, показуя, что им обмены не даём. Послал бы государь на Сию нарочного человека, они бы не посмели спорить. Я чаю, молодой государь меня выслушает, мне бы только на очи ему попасть.

— На Сорок мучеников севастийских в Благовещенском соборе будет вечерняя служба. Придёт царевич. Он по государеву обычаю и в церкви неотложное решает. Изготовься.

Сорок мучеников севастийских поминались девятого марта. За неделю сийские посланцы обжились в столице, отмылись и отдохнули, а Иона, коему за сочинительский дар прощались некоторые слабости, вкусил столичного соблазна — послушал бахарей и скоморохов.

В назначенное время он явился в Благовещенский собор и занял место у левого столпа. На его иноческий взгляд, торжественной вечерней службе недоставало благолепия: к царскому месту постоянно совались пришлые с бумагами, возле царевича шушукались бояре, обговаривая явно не духовные вопросы, и даже какой-то лёгкий гончик впущен был во храм в одежде, по пояс заляпанной грязным снегом. Так ему не терпелось нечто донести царевичу, что он едва догадался содрать колпак с небритой головы. Когда на клиросе запели, к Ионе подошёл служка и подал толстую копеечную свечку.

С нею Иона знал, что делать: пробрался к царскому месту, запалил её и стал оглядываться, раздумывая, кому поставить. Человек, получивший немалую толику от северных даров и оказавшийся сегодня рядом с царевичем, что-то почтительно шепнул ему. Иван Иванович посмотрел на Иону. На долгую минуту они остались как бы наедине, с очи на очи. Иона понял, что больше ему ходатаи не пригодятся.

Есть на земле невидимое братство, объединённое жаждой сочинительства и устремлённое не в настоящее, а в будущее, когда, по пророчеству, всё разрушится, кроме Слова. И они нижут и нижут свои слова на эту нить, протянутую из бездны в бездну, надеясь приобщиться к вечности. Мечтания египетских царей, вознёсших к нему свои гробницы, и страсти завоевателей, истоптавших конями полмира, ничто рядом с их келейным тщеславием... Иона был зван к царевичу на чтение «Жития Антония Сийского» как на умственный пир. Чтение должно было состояться на следующий день в присутствии немногих членов Освящённого Собора, в том числе митрополита Антония.

Царевич в последнее время занимал отдельное крыло арбатского дворца царя, построенного ещё в опричнину, наполовину сгоревшего во время татарского нашествия и вновь отстроенного и расширенного в правление Симеона Бекбулатовича. Иону познабливало от сознания, что где-то за стеною умирает государь... Однако на поведении митрополита, архимандрита Чудова монастыря и двух протопопов кремлёвских соборов это никак не отражалось, только отец Антоний был сердит и сам как будто нездоров. Похоже было, что желчь разлилась у него по жилам.

Читал царевич сам. Иона, ожидавший сильного искажения своего рукописания, был и обрадован, и обескуражен: всё, что было в нём живописного и проникновенного, все счастливые словесные находки первого автора жития Филофея и самого Ионы остались в неприкосновенности. Иван Иванович добавил десяток торжественных, нарочито звучащих фраз, призванных, по его представлениям, возвысить, приблизить к церковным канонам «зело в лёгкости написанное» сочинение сийских иноков. Об этом он в предисловии особо упомянул. Но, положа руку на сердце, Иона не мог одобрить вставки царевича. И уж, во всяком случае, он предпочёл бы, чтобы на титле жития стояло только его, Ионы, имя... Разумеется, он готовился превозносить слог Ивана Ивановича, благодарить за участие и, буде речь о том зайдёт, отказаться от авторства. Но ничего этого не потребовалось.

Здесь собрались люди, чей голос на заседаниях Освящённого Собора звучал особенно весомо и убедительно. Разумеется, и новгородский, и казанский архиепископы в сиянии своих белых клобуков могли заставить прислушаться к своим словам, но так уж получалось в последние годы, что московские церковнослужители пребывали как бы в естественном согласии с самим царём, так что было не принято отвергать их предложения. И царевич, и Иона понимали, как много зависит от их оценки жития. Речь шла о канонизации нового святого.

При покойном Макарии, когда создавались Четьи-Минеи, число отечественных святых росло быстро. В последние годы оно приостановилось. Освящённый Собор выдвигал всё новые условия для признания действительности чудес, обретения мощей и иных причин канонизации. Это было правильно, в гуще тёмного народа слишком много развелось чудотворцев, вплоть до таких, что именовали себя «христами». Но Антоний Сийский к ним не относился, его возвеличение отвечало интересам не одного Троицкого монастыря, но — государства.

В таком духе и высказался архимандрит Чудова монастыря, один из протопопов ему уже поддакнул, обсуждение пошло было по накатанному пути, благо автором жития все дружно именовали царевича — несмотря на его предисловие, в котором он упомянул и Филофея, и Иону... Но у митрополита Антония, видно, не зря разлилась желчь.

Он с осуждением заговорил о множестве ходатайств, присылаемых в Москву из разных храмов и монастырей, в которых якобы творятся чудеса. Все просят удостоверить их, имея одну цель — привлечение новых богомольцев, значит — пожертвований, а отнюдь не воспитание в народе трепетной веры в чудо. Подумать только — Христос за всю жизнь не сотворил столько чудес, сколько иные основатели монастырей и захудалых пустынек! Напомнив, как покойный Макарий отказался включить в Минеи даже таких признанных и любимых народом угодников, как Пётр и Феврония, митрополит назвал два непременных условия канонизации и попросил помыслить, отвечает ли им «Житие Антония Сийского». Первое — чудеса святого должны быть подтверждены не заинтересованными в них свидетелями, например местными жителями, не связанными с монастырём; второе — сам святой «должен снискать искреннюю любовь народа, чтобы не одни калугеры, но все христиане вспоминали его добром».

— А сей Антоний, тёзка мой покойный, судя по рукописанию твоему, государь, много вражды после себя оставил. Ну-ка, придут на Сию богомольцы, и станут иноки святого превозносить, а местные — клепать!

— Ежели они супротивники! — не выдержал Иона.

Антоний холодно взглянул на выскочку инока.

— Кабы оне были язычники, дело иное. А я от отца Харитона из Емецкого стана не одну жалобу получил на ваше самоуправство. Но от Антония ли, не тем он будь помянут, оно идёт?

— Что же, отец святый, — пророкотал Иван отцовским пронзительным баском, — подвижник сей, жизнь положивший на основание обители, крепости христианства в диких и хладных местах, не достоин нашего признания? Много ль таких-то лампад во тьме северной, как Сийская обитель?

— Немного. — Антоний тоже различил грозный оттенок, но он не слишком обеспокоил престарелого митрополита. — Потому и не отвергаю, а токмо сомневаюсь. Надобно получить оттуда вести, государь, от лучших людей посадских и крестьян, надобно убедиться, что в чудеса Антония не одни иноки веруют. Подумайте, дети мои, с кем мы его сравниваем!