Чтение онлайн

— Ну же, девочка. Это ведь я, слышишь? Посмотри на меня.

Бемби с силой закусывает губу и приглушенно мычит. Распахивает блестящие глаза и и начинает постепенно расслабляться, пока окончательно не обмякает в моих руках. А я, пользуясь случаем, вхожу резко, до самого упора, одновременно накрывая ее рот своим.

Она снова стонет в меня, замирает. Даю ей время привыкнуть и начинаю медленно двигаться. Когда улавливаю момент полного расслабления, подхватываю ее и уношу вместе с собой на волну удовольствия. Качаю нас, сначала медленно, потом наращивая темп, превращая эти движения в неистовство.

Олины руки везде, где только можно, в моих волосах, на спине. Не знает, за что ухватиться.

Вколачиваюсь в нее, понимаю, что долго не смогу держаться, кончу с минуты на минуту. Вынимаю член и начинаю ее целовать, хотя то, что мы делаем, даже близко не похоже на поцелуй. Я просто трахаю ее своим языком, размазывая наши слюни по губам, подбородку.

Она едва поспевает за моим темпом, но сдаваться даже не собирается.

И снова я в ней. Толкаюсь членом, теперь уже не боясь причинить боль. Снова растягиваю под себя, и она поддается. Идеальная, вылепленная для меня насмехающимся создателем.

Малышка уже хрипит, волосы намокли, губы стали алыми от бесконечных укусов.

Прижимаю ее плечи к кровати и выбиваю из ее груди весь воздух. Оля смотрит на меня поплывшим взглядом, абсолютно дезориентирована в пространстве. Я же двигаюсь в ней просто на грани, иду по тонкой нити, которая вот-вот скинет меня вниз.

Пропускаю руку меж наших тел и нахожу клитор, давлю на него. Бемби вскрикивает и дрожит, хватает простыни и сжимает их в кулаки, а я еле успеваю вытащить член и обильно кончаю ей на живот, заливая своим семенем.

Устало падаю рядом и сграбастываю ее в свои медвежьи объятия, сжимаю с силой, наверняка делая ей больно.

— Ты только моя, Бемби… только моя.

И пусть это будет последний день моей скотской жизни, я ни за что не раскаюсь в содеянном.

Утром просыпаюсь и резко сажусь на кровати, оглядываюсь по сторонам. Марата нет в комнате, он также забрал каждую свою вещь, и теперь только небольшая боль между ног служит напоминанием о ночи, когда мы впервые стали близки.

Яд не давал мне никаких обещаний, поэтому я могу только фантазировать на тему того, что же будет дальше.

Прохожу через ванную комнату и, тихо постучав в дверь, захожу к Марату. Тут пусто — кровать заправлена, этой ночью он был со мной. Вчерашние вещи лежат на кресле, но самого хозяина спальни нет.

Возвращаюсь в ванную комнату, принимаю душ и надеваю домашнюю одежду — шорты и футболку, поверх которой напяливаю свитер, чтобы скрыть засосы на шее.

Выхожу из своей спальни в растрепанных чувствах. Тут тонна всего: начиная от животного страха и понимания того, что сделает с Маратом отец, если узнает, заканчивая желанием, клубящимся внизу живота, от которого я закусываю губу.

В доме никого нет, только на кухне слышна какая-то ругань. Захожу внутрь и удивленно замираю. Наш повар, Надежда Константиновна, и Алекс спорят. Причем делают это на разных языках, но совершенно точно понимают друг друга.

— Senora, как ты не понимаешь, в тостате нужно использовать только красный лук, это важно! — машет пальцами перед лицом Надежды в чисто испанской манере и говорит на чистом английском.

— Сдристнул бы ты отсюда, хлыщ! И без тебя разберусь, какой лук класть на тост! — шипит Надежда на русском и ставит руки в бок.

За всем этим сосредоточенно следит мой отец, восседая за столом и медленно попивая свой крепкий утренний кофе. На Стасе белая футболка и домашние брюки. Он слишком красив и статен для своего возраста. Даже когда он в домашней одежде, от него исходит аура силы.

— Доброе утро, дочь, — устало улыбается мне.

Я сканирую его сосредоточенное лицо на предмет ненависти ко мне или к кому бы то ни было еще. Но, по всей видимости, прошедшая ночь осталась только между нами с Маратом, поэтому волноваться мне незачем.

— Доброе. Что они делают? — спрашиваю шепотом, пока эти двое самозабвенно спорят и даже не обращают на меня внимания.

— Твой друг дает советы Надежде, как надо готовить тостату.

— Та-ак, а в чем суть спора?

— В том, что Надежда готовит другое блюдо, — спокойно отвечает Стас и улыбается.

— Не хочешь сказать им, что они зря спорят? — хмыкаю я.

— Зачем? Тогда у меня будет скучный завтрак, — отец откидывается на спинку стула и салютует мне кружкой с кофе.

— Скука? Серьезно? — удивляюсь я, а Стас пожимает плечами.

Я недовольно качаю головой и оборачиваюсь к Алексу, который переходит на новый, чисто испанский уровень крика.

— Эй, Алехандро! — зову его.

Парень оборачивается, его лицо тут же смягчается, и он подлетает ко мне в два шага, подхватывает на руки и с силой сжимает. Я хватаюсь за его плечи и целую друга в щеку.

— Мi corazon, как же я скучал по тебе! — кружит меня.

— Ох, сумасшедший, отпусти, — верещу я.

Мир замирает вместе с моим сердцем, когда я слышу твердо произнесенные на понятном Алексу языке слова:

— Твой знакомый действительно сумасшедший, раз позволяет себе прикасаться к дочери Севера в его присутствии, — это не голос, нет.

Громыхают раскаты грома, молнии летят в мою сторону, а мне не скрыться, не спрятаться, не схорониться. Никто не поможет мне.

Алекс замирает и ставит меня на пол, при это его рот открывается все шире и шире, когда он смотрит на свирепого Марата, стоящего в дверном проеме. Я оборачиваюсь и вижу темный, дьявольский взгляд, что будет сниться мне до конца моих дней в кошмарах. Или в грязных эротических снах.

— Diablo! — шепотом произносит Алехандро.

— Все верно, — от голоса Марата веет могильным холодом и моей скорейшей кончиной, я уверена в этом на все сто процентов. — Я и есть он.

От смерти меня спасает отец, который спокойно поднимается со своего места и медленно идет к Яду. Шаг за шагом он все больше напоминает зверя, готового растерзать свою добычу. Или противника.

Стас подходит к нему вплотную. Теперь оба мужчины, как две стены, стоят один напротив другого и взглядами испытывают друг друга. Они одинаково роста и комплекции, и на какой-то миг мне кажется, что отец убьет Марата. Достанет ствол и выстрелит в голову за то, что тот сделал со мной ночью. Все внутри поднимается, и я готовлюсь кинуться на его защиту, но отец говорит нарочито-бесстрастно: