Чтение онлайн

Однажды ночью Романцов разрешил разведчикам сделать по лощине короткие пробежки. Он предполагал, что Лысенко сквозь амбразуру не заметит этого.

Свисток! Оказалось, что старший лейтенант вышел из дзота и лег на землю. Ночью с земли, снизу вверх, видно яснее, отчетливее.

Усталые, грязные, мокрые, разведчики поднимались на гребень, курили, дожидаясь сигнала, и снова ползли к ручью.

— Чует мое сердце, — жаловался с унылым видом Молибога, — замучает он меня этой учебой! Я худеть начал, — сообщил он тревожно Клочкову.

— Откажись!

— Ишь хитрый! — обиделся Молибога. — Сидеть в окопе! Надоело! Я вот этими руками, — он подступил к Клочкову, вытягивая огромные руки с растопыренными желтыми пальцами, — схвачу живого фашиста! В узел свяжу!

Романцов замечал, что лучше всех ползал Клочков — быстро и бесшумно. А Тимур видел ночью, как сова.

Молибога был упрямый, спокойный.

Частенько по ночам приходил в лес Шостак. Усевшись на пень у ручья, он внимательно смотрел, хотя почти ничего в темноте и не видел. Он слушал свистки старшего лейтенанта Лысенко, его сердитую ругань, а во время отдыха щедро угощал разведчиков папиросами.

— Помните: каждый из вас идет добровольно, — говорил он. — Кто не хочет, кто боится — расчет! Немедленно! По принуждению нельзя быть хорошим разведчиком!

— Наслыханы! — ворчал Молибога.

Тимур звонко говорил:

— Я сам хочу, начальник!

Клочков упрямо молчал, пристально глядя на багровеющий огонь папиросы.

А по берегу быстро расхаживал Лысенко, высокий, костлявый, и вспоминал о том, как его разведчики хитро и дерзко брали «языков», а потом разучились делать это. Теперь старший лейтенант понимал, почему это случилось: солдаты успокоились, повторяли одни и те же приемы разведки.

Обвязав конец веревки вокруг пояса, Романцов вошел в воду. Вода была такая холодная, что у него перехватило дыхание. Он поплыл на боку, плечом рассекая волны, сильными рывками двигаясь вперед.

Он ничего не видел: мрак ночи заволакивал глаза.

Заломило ноги. Это была ноющая, острая боль, словно кто-то пилил колени пилой.

Мелкая волна захлестнула его лицо.

Почувствовав, что ноги коснулись дна, он вышел на берег, отряхнулся.

Лысенко стоял у дзота. Романцов не заговорил с ним. Онемевшими руками он привязал, туго натянув, веревку к дереву.

— Первым плывет Клочков, — скомандовал старший лейтенант, — потом Тимур! Молибога может остаться. В разведке он будет на нашем берегу с ручным пулеметом.

— Уж плыть, так всем! Без выбора! — огрызнулся Молибога. — Погибну, так с вами, — прошептал он дрожащими губами.

— А зачем вы хотите плыть, Молибога? — спросил резко старший лейтенант.

— Господи боже, мало ли что случится… Это ж, товарищ старший лейтенант, разведка! Бой! Дело темное, смертное… Риск! Не только пулей — руками помогу, если что…

— Начинайте! — так же резко, отрывисто сказал Лысенко.

Клочков быстро переплыл речку. Задыхаясь, шумно сопя, вытаращив глаза, он полез на берег.

Однако когда он повернулся к Романцову, вид у него был безразлично-равнодушный, словно ему не стоило никакого труда пробыть так долго в воде.

— Холодно? — спросил Романцов.

— Как огнем жжет, — сказал Клочков, стуча зубами.

— Завтра поплывешь с автоматом и двумя гранатами.

— Понимаю, товарищ сержант!

Тяжелая волна подбросила Тимура и швырнула вниз, в ключом кипящую среди камней стремнину. Мелькнула поднятая рука.

«Зачем он выпустил веревку?» — подумал испуганно Романцов и побежал по берегу.

Но Тимур уже выполз на песок, держась за корни ивы. Он фыркал, как кошка.

— Я еще поплыву, — решительно заявил он.

— Не разбил ноги?

— Ты скажи лейтенанту: не надо сердиться. Я еще поплыву!

К берегу подошел Молибога. Он для чего-то лег, поджал ноги, как жаба, плюхнулся в черную воду. Быстро перебирая руками, он единым махом добрался до противоположного берега.

— Погибну я с вами, — с добродушным возмущением ворчал он.

— Корова! — сердито проговорил Лысенко. — Неужели нельзя плыть бесшумно?

— Разрешите вести разведчиков в землянку, товарищ старший лейтенант?

— Нельзя. На финском берегу нет для вас теплой землянки, — скрипуче сказал Лысенко. — Вы переплывете ручей, а затем, мокрые и озябшие, должны будете сделать проход в финской «колючке», снять финские мины. — Он говорил нарочно медленно, строго, он не разрешил разведчикам курить, а мог бы догадаться, что от крепчайшей махорки им было бы теплее. — Всё? Нет, вы еще должны доползти бесшумно до финской траншеи. В это время десятки часовых будут чутко прислушиваться, зорко вглядываться в темноту. Услышат — и убьют! Увидят — тоже убьют! Сейчас сержант Романцов думает, что финский часовой стоит перед дзотом. А если он будет стоять за дзотом? Знает ли сержант Романцов, что нужно делать в этом случае? Лично я не знаю! А если осколок шальной мины перерубит веревку? — Голос старшего лейтенанта звучал сердито. — Не думайте, что я могу научить вас, как взять в плен финского часового. Повторяю: я не знаю, как сделать это. Пока у нас в руках лишь одна нить: овраг не простреливается огнем кинжальных пулеметов. Об этом узнал сержант Романцов. Честь и: слава его сообразительности! — Он хвалил Романцова, а говорил сухо. — На беду, каждая разведка — цепь неожиданностей и случайностей, иногда трагических! Я могу подготовить вас к тому, чтобы вы не боялись случайностей. Разве этого мало? — Лысенко поднял руку. — Внимание! Финский часовой убил Романцова. Кто командует группой?

— Я! — с отчаянием крикнул дрожащий от озноба Клочков.

Старший лейтенант улыбнулся. Стоящей вплотную к нему Романцов с изумлением увидел — улыбка была добрая, восхищенная.

— В землянку бегом! — приказал он.

Через несколько дней Романцов написал в дневнике:

Деловой разговор был окончен. Надев шинель, капитан Шостак передохнул и тихо, словно говоря с самим собою, сказал:

— Товарищи, вы идете на трудное дело. Берегите себя. Помните: полк, от майора до бойца, не говоря уже обо мне, душевно с вами. А на всякий случай… Три группы бойцов будут на берегу. Они всегда помогут! Я верю в вашего командира — сержанта Романцова. Верю в тебя, Тимур, в тебя, Клочков… Иван Иванович Молибога знает, как я уважаю и ценю его! — Капитан устало опустил седую голову.

Романцов проводил его до штаба батальона.

В весеннем лесу, преисполненный веселья, ревел ручей.

Бесплодная, жаждущая посева земля была распростерта во мраке ночи. С грустью и сожалением смотрел на эту землю взволнованный беседой с Шостаком Романцов. Он вообразил, как прорастающее зерно приподнимает камень, как щедро цветут вереск и птичья гречиха, как ветер раскачивает вершины светолюбивых берез.

Он выпрямился и, глядя на далекий лес, медленно произнес: