Чтение онлайн

— Это длинная история, в которой много мучительного и смешного. Я бы рассказал вам ее…

— А вы расскажите.

Уже кончился обстрел, уже гремел в зале оркестр, а они все еще стояли за сценой, среди пыльных кулис.

Катя слушала Романцова внимательно, затаив дыхание. Ее щеки порозовели, влажно блестели в полутьме глаза; она несколько раз вздохнула, и Романцов понял, как взволновал Катю его рассказ.

Они вышли из клуба в десять часов.

Темный, окрашенный для маскировки зеленой краской купол Исаакиевского собора возвышался над крышами, как могучая, поросшая соснами гора.

Пустые улицы были необычайно просторны.

На западе, у Пулкова, где проходила линия фронта, трепетали зарницы ракет.

Вода в Мойке была светлая, быстрая, отражала в себе деревья и небо.

Женщина полоскала в Мойке белье.

Налево, огороженные от мостовой железными листами и сломанными кроватями, нежно зеленели грядки с луком и капустой.

От Мойки ответвлялся канал и светлым лучом врывался под арку Новой Голландии. В самой арке, в мощно распростертых в вышине сводах ее, было так много простора, что казалось, воздух и вода здесь слились в одну прозрачную голубую волну.

Мощное дыхание моря, насыщенное прохладой, доносилось через каналы и пустые улицы сюда, в центр города, тревожило листву деревьев. Их лепет наполнял ночь шорохами, шепотом, бессонным бормотанием.

— Как хорошо!

Деревья, мощно раскинувшие зеленошумные кроны, стояли на берегу, как доверчивые животные, пришедшие к водопою.

— Как хорошо! — повторила Катя.

— Нет ничего в мире прекраснее дерева, — сказал Романцов. — Я так понимаю доктора Астрова, который страдал и мучился, когда вырубали леса… Его личная жизнь была скучной, безрадостной, однообразной. Он мечтал, чтобы мир был чудесным, чтобы леса украшали землю, чтобы среди рощ и дубрав жили люди — гордые, чистые! Или… помните, у Стендаля? В «Красном и черном» Жюльен Сорель улыбался деревьям, как закадычным друзьям… Если бы я не был военным, то обязательно стал бы лесоводом!

— Вам помешала война? — огорченно спросила Катя.

— Как вам сказать… Все равно я стал бы военным. Это было решено. Конечно, все мои сверстники сейчас солдаты. Но и до войны я хотел быть офицером.

— А почему?

— Видите ли, Катя, когда мне было четырнадцать лет, я читал книги о войне и мечтал быть полководцем! Смешно? Да? Сейчас мне двадцать один год, а я еще сержант.

Он заглянул в ее глаза и увидел, что это не смешно.

— Мальчишками мы уходили в лес на три дня. Воевали! Играли в «красных» и «белых». Мы жили в шалашах, варили уху и пшенку. Из тира Осоавиахима я украл две учебные винтовки. На Волге мы играли в Стеньку Разина. Строили лодки, плоты. Я тонул два раза — спасли рыбаки. Вот это жизнь! Я наладил такую дисциплину, что любо-дорого! Отец говорил — а он учитель, — да и сам я сейчас понимаю: если мальчик в четырнадцать лет строит модели самолета, то будет летчиком, модели автомобиля — инженером, воюет… не играет в войну, а именно воюет — офицером.

— А если ничего не делает?

— Будет мелким служащим. Кассиром в сберкассе. Или торговым агентом…

Он был так увлечен, так взволнован, что вдруг взял Катю за руку и долго не выпускал ее горячую ладонь. (Лишь на другой день он с удивлением вспомнил, что ладонь была шершавая, грубая, в бугорках мозолей.) Катя улыбнулась.

— Ну, вот и мой дом. Но мы ведь еще увидимся?

И в этот миг случилось то, о чем через несколько минут Романцов вспоминал с ужасом и отвращением. Неожиданно для самого себя он шагнул, сильно обнял Катю, притянул ее к себе и сказал противно-нежным голоском:

— Какая вы красивая, Катенька!

— Что вы! Зачем? — жалобно, совсем по-детски вскрикнула Катя.

В ее широко раскрытых глазах Романцов увидел стыд и отчаяние. Она рванулась и ударила локтем Романцова в нос, да так сильно, что тот зашипел от боли.

— Забавно! — сказала Катя, тяжело дыша. — Артиллерийская подготовка закончена, и пора идти в атаку.

Романцов стоял, зажав ладонью нос, не зная, что ему делать. Лучше всего было повернуться и молча уйти.

— Больно?.. Покажите-ка! И кровь?

— Не надо, — пробурчал Романцов.

— Заслужили! И все же простите, — сказала Катя. — Нечаянно! Право, я не хотела!

— Вы абсолютно правы, — медленно сказал Романцов.

Катя устало вздохнула.

— Прощайте, знаменитый снайпер! Не поминайте лихом! — сказала она. — Лучше бы я не ходила с вами танцевать! Или дождалась… одного человека!

И темнота арки скрыла ее от взгляда Романцова.

Переждав, когда стихнут шаги, Романцов вбежал в ворота. Двор был завален кирпичом и битым стеклом.

— Катя! Катя!

Вспыхнула на мгновение тусклая лампочка в окне третьего этажа, и он увидел Катю, и тотчас опустилась тяжелая штора.

Курсовое комсомольское собрание должно было состояться в среду. Комсорг Гусев долго готовился к нему, но неожиданно полковник назначил выход на двухдневные тактические занятия. Романцов командовал разведывательным взводом и получил благодарность полковника.

Приятно возбужденный, он явился в субботу вечером на собрание. Ему казалось, что доклад комсорга будет таким же страстным, наполненным интересными мыслями, энергией, волевым напряжением, как и прошедшие занятия в лесу. Этого не случилось. Добросовестно и скучновато Гусев говорил об авангардной роли комсомольцев.

Рассеянно слушая доклад, Романцов вспомнил Ораниенбаум, Анисимова, его пухлый белый подбородок, цыплячью шею, добрую улыбку.

Анисимов тоже не умел делать доклады. Однако Анисимов умел петь с комсомольцами песни, а главное — говорить с ними задушевно, дружески. И эти беседы в темной землянке или в траншее помогали людям не унывать, не тосковать о семьях, бодро переносить все неудобства, а порою и страдания фронтовой жизни.

Вспомнил Романцов и Ивана Потаповича, густой его голос, его шуточки-прибауточки. Хорошее было время! Романцову тогда все удавалось.

А теперь? Конечно, и теперь грех жаловаться. Через три месяца он будет офицером. Хватит ли в нем сил, чтобы командовать взводом? Даже в обороне. А наступление? Он горестно чмокнул губами.

Внезапно какая-то особенная тишина, проникновенная, сосредоточенная, хлынувшая волной в зал, спугнула его мысли.

На эстраде в глубоком кресле сидел полковник Утков. Жирный подбородок он уткнул в грудь. Улыбка его была хитроватая, снисходительная. Он говорил негромко, медленно и так просто, как будто рядом с ним были два-три близких человека, к которым он привык за годы дружбы и характеры которых он знал так же отчетливо, как свой.

— На юге нашей страны идет грандиозная наступательная битва. Гитлеровский Вавилон потрясен до основания. Времена, когда мы оборонялись, прошли и не вернутся никогда. Мы создали великую армию наступления. Юг далеко от нас. И все же нам надо жить событиями юга.

Оборона Ленинграда была подвигом всего советского народа. Это событие исключительное по героизму, выдержке, упорству тысяч людей. Даже сотен тысяч. Мы отстояли Ленинград. Сейчас, собственно, и понять трудно, кто обороняется — мы в Пулкове и Колпине или немцы в Стрельне. Мы создали новые формы активной обороны: снайперские вылазки, стрельбу прямой наводкой и прочее. Но ведь это вчерашний день. Теперь надо наступать. Я не знаю, когда мы будем наступать. А если бы знал, все равно не сказал бы. Я умею хранить военную тайну. — Полковник с хитрецой улыбнулся. — Но вы, товарищи комсомольцы, вы будете уже офицерами наступающего фронта! И у вас осталось всего три месяца для учебы, для того чтобы стать офицерами. У офицеров должно быть моральное право командовать, вести в бой людей. Право, основанное на знаниях, на воинском опыте, на разуме и на мужестве. Надо вам, товарищи комсомольцы, подумать о своей судьбе, о том, что ждет вас после курсов, как вы будете воевать.