Чтение онлайн

— А ты откуда знаешь? Тебя и на собрании не было!

— Мне рассказывали… А вот догадайся, почему Анисимов тебе не возражал в заключительном слове!

— Ничего не придумал, — самодовольно усмехнулся Романцов.

— Нет! — Сухарев перегнулся через стол. — Ему не велел полковник. Полковник сказал: «Пусть комсомольцы подумают о его словах, поспорят и с ним и друг с другом, сами поймут, в чем он ошибался, а в чем был прав. А вы — это Анисимову — сделайте толковый доклад «Ленин о комсомоле». Чтобы Романцов не открывал уже открытую до него Америку!»

Все это Сухарев сообщил Романцову таинственным шепотом, для чего-то оглядываясь на открытую дверь.

Настроение у Романцова испортилось. Он рассеянно пробормотал несколько прощальных слов и вышел из душной землянки под темнеющее небо. Сначала он хотел идти по шоссе, потом у землянки начштаба полка свернул к парку.

Здесь его окликнул писарь Корж:

— Где ты пропадал? Тебя искали.

— Зачем?

— Фотограф приходил из фронтовой газеты. Хотел тебя «щелкнуть»!

— А ты не мог зайти к Сухареву? — сердито спросил Романцов.

— Я и не знал. Он ушел в дивизию.

— Давно?

— Минут десять.

— Догоню!

И Романцов побежал по парку, легко отталкиваясь от земли сильными ногами и стараясь правильно дышать: раз-два (вдох), раз-два (выдох), раз-два (вдох), раз-два (выдох).

За деревьями было видно багровое солнце, медленно опускающееся за горизонт. Песчаная дорожка, как желтый ручей, лениво текла среди кустарника. На полянках цвел вереск.

«Осень, — подумал Романцов. — Цветение вереска означает начало осени».

Он не застал фотокорреспондента в политотделе дивизии: тот ушел к морякам в Ораниенбаум. Да и поздно уже было, темнело. Он зря бежал три километра по парку.

Паутина липла к его лицу. Ветки шиповника цеплялись за гимнастерку.

И почти не пострадавший от обстрелов Ораниенбаумский парк, и густо-синее небо, и робкие голоса птиц в кустах — все настраивало на грустный лад.

Он думал, что пора начать жить по-другому, пора перестать азартно кидаться в любой спор и часто говорить необдуманные слова, что следует поучиться у Ивана Потаповича благородной молчаливости.

Сквозь серые стволы берез были видны красные крыши молочной фермы. Грузовой автомобиль, нагруженный ящиками с минами, проехал по дороге; тяжелая пыль медленно оседала на траву.

Было тихо. Немцы обычно в это время не вели огня. И когда в порту неосторожно прогудел буксир (корабли не давали гудков, чтобы не привлекать внимания противника), Романцов не удивился: все было необычным в этот вечер.

За зеленой оградой кустарника он увидел какое-то смутно белевшее пятно и свернул с дорожки. На берегу круглого, заросшего лягушачьей ряской пруда стояла мраморная статуя — нагая девушка с отбитой левой рукою.

«Почему не спрятали ее? — возмутился Романцов. — Шальной фашистский снаряд разобьет ее вдребезги!»

Он подошел ближе и, восхищенный, остановился. Задумчивое лицо девушки было наклонено, в мягких линиях ее стройного тела, в овале щек, в лукавой улыбке было столько доверчивой чистоты, что Романцов лишь негромко вздохнул. Теперь он уже ни о чем не думал. Он стоял растерянный, подавленный каким-то неведомым ему волнением, сердце его билось короткими, твердыми ударами. Ему было трудно дышать.

А небо темнело, и одинокая звезда затеплилась над разрушенным фашистами Петергофским дворцом, робкая, ясная звезда, название которой ему до сих пор не довелось узнать.

Романцов прислонился к дереву и мечтательно улыбнулся. Он вспомнил Нину с тяжелыми косами, оттягивающими назад голову, с глазами, полными ясной доброты.

«Ничего, — сказал он себе, — пусть я не получаю писем, но я тебя не забуду. Мне было хорошо с тобою. Разве я тебя выдумал? Нет, не выдумал. Полюбил потому, что полюбил… Иван Потапович прав: ты всегда останешься хорошей. Передо мною ты ни в чем не виновата. И если ты полюбила другого — будь счастлива».

Тишина ораниенбаумской ночи окружала его. Уже светилось небо бесчисленным множеством звезд, и каждая звезда была как слеза.

К этой каменной стене Курослепов и Романцов давненько приглядывались.

Разрушенный взрывом вражеской фугаски двухэтажный дом застыл беспорядочным нагромождением кирпича на нейтральной полосе, между нашими и неприятельскими позициями.

Уцелели только каменная стена и лестница.

— Думаю, что от этой стены до фашистов не больше семидесяти метров, — задумчиво сказал как-то Романцов, выглядывая из траншеи.

— Попробуем, — сказал Курослепов, отводя глаза от оптического прицела винтовки.

Он только что видел уныло-аккуратные линии проволочных заграждений, воронки от разрывов снарядов и мин, черные и серые брустверы, рогатки, искалеченные осколками деревья…

Здесь, на нейтральной полосе, не росла трава, с кустов и деревьев были сорваны листья. Черная, ржавая, перепаханная плугом войны, глубоко насыщенная ливнем осколков и пуль, земля набухла отвратительной ноздреватой коростой.

Романцову и Курослепову было странно и почему-то совсем не радостно, оглянувшись, увидеть зеленые волны Ораниенбаумского парка, за которым угадывалась просторная прохлада моря.

За последние дни Курослепову и Романцову не удалось подстеречь ни одного фашиста. Враги зарылись в землю.

Рано утром, когда мутно-серая пелена тумана затопила овраг и перелесок, Курослепов и Романцов миновали линию боевого охранения. Они сами сделали проход в нашем минном поле. Они работали осторожно, но умело, проворно и вскоре подползли к развалинам дома.

Каменная стена врезалась клином во вражеские позиции. Медленно, кирпич за кирпичом, они проделали в стене узкие амбразуры. Романцов глянул и от радости зажмурился. Близко-близко от них лежали неприятельские траншеи.

Он обернулся к Курослепову. Иван Потапович понимающе усмехнулся. Из-за стены они просматривали окопы противника вдоль, теперь им брустверы нисколько не мешали.

Из землянки вышел длинноногий солдат в нижней розовой рубахе. У него было помятое, одутловатое лицо. Потягиваясь, он зевнул, равнодушно глядя на небо.

Когда Курослепов выстрелил, солдат сделал два шага вперед и оглянулся, словно прислушивался к чему-то такому, что ему было крайне важно услышать, потом вздрогнул, как будто электрический ток пронзил его от макушки до пяток, и неуклюже рухнул лицом вниз.