Чтение онлайн

Командующий армией призывал любой ценой задержать наступление белых, чтобы спасти больных и раненых бойцов.

«Левандовский, — пишет Гобидашвили, — заявил, что на помощь должны прибыть Ленинский полк и китайские бойцы, хорошо вооруженные и подготовленные в боевом отношении. Ночью подкрепление прибыло. Ленинский полк находился на правом фланге, китайские бойцы— занимали центральную линию фронта. Они держались стойко, отбивали одну атаку за другой. Израсходовав запасы патронов, унося с собой раненых, китайские бойцы отступили к Кизляру, а оттуда вместе с XI армией — на Астрахань».

В то время, когда батальон Пау Ти-сана дрался за станцию Терек, небольшое ингушское селение Долаково продолжало отчаянную неравную борьбу с врагом. Бой за Долаково вошел героической страницей в историю гражданской войны на Северном Кавказе.

В Северо-Осетинском музее С. М. Кирова и Г. К. Орджоникидзе и в Грозненском краеведческом музее хранится немало материалов, посвященных долаковской обороне. Тут и записи воспоминаний, и альбомы с фотографиями, и многочисленные архивные документы. Из них явствует: в бою за Долаково участвовали курсанты Владикавказской школы красных командиров, грозненские дружинники и все от мала до велика жители героического селения.

Мы пытались найти в музеях упоминание о китайских бойцах, но не находили. Создавалось впечатление, что китайцы в сражении за Долаково не участвовали.

Но это не так. Ясность в вопрос внес Курмен Козырев. Сорок лет назад он был курсантом Владикавказской школы красных командиров, дрался за Долаково и сам пришел к нам, узнав, что приезжие люди собирают материалы о китайских бойцах.

На третий этаж гостиницы Курмен Магометович поднялся не без труда. Отдышавшись, он сказал:

— Вы насчет китайцев пишете? Пожалуйста, мои слова тоже запишите. Я про Долаково расскажу. Там мало китайцев было. Сейчас точно не помню — может быть, двенадцать человек, может быть, пятнадцать. Но записать все равно надо, потому что — герои. Каждый за десятерых воевал.

Курмен Магометович сообщил нам о китайских защитниках ингушского селения не так уж много. Помнил только, что они были там, что хорошо воевали, что Серго Орджоникидзе беседовал с ними. Зато он сумел передать дух братства и беззаветного самоотверженного героизма участников долаковской обороны. И об этом стоит рассказать.

Защитники Долаково держались своей спаянностью. Русские, ингуши, осетины, грузины, китайцы — они все были как одна семья, все считали себя молочными братьями.

Побратимство сопровождалось древней ингушской церемонией, которая произвела на всех бойцов неизгладимое впечатление.

Выглядела она так. Все носящие оружие собрались на площади и поклялись защищать Долаково до последней капли крови. После этого старейший из воинов восьмидесятилетний седой горец высоко поднял над головой большую чашу, наполненную молоком. Он первый приложился к ней и, отпив глоток, передал чашу кому-то из грозненских рабочих, стоявших поблизости. От грозненца она перешла к осетинскому бойцу, затем к китайскому добровольцу и дальше по кругу. Все отведали молока из общей чаши, все стали братьями.

Серго Орджоникидзе, который не ушел с XI армией, а остался на Тереке, чтобы вместе с горцами продолжать борьбу, приехал в Долаково на следующий день после церемонии всеобщего побратимства. Когда ему рассказали об этом, он попросил принести ту самую чашу, из которой пили бойцы, и тоже отведал из нее молока. Чрезвычайный комиссар и защитники ингушского села стали братьями.

Он так и обращался к бойцам, когда несколько позже обходил окопы. «Держитесь, братья, — говорил Серго, — дадим врагам почувствовать, что такое советское Долаково».

Увидев в наспех отрытом капонире нескольких китайских бойцов, Орджоникидзе удивился и обрадовался.

— Здравствуй, брат китай! — громко произнес Серго, здороваясь с бойцами за руку. Потом, повернувшись к сопровождавшему его горцу, Серго добродушно заметил:

— А ты говорил, будто все китайцы ушли в Астрахань, что в Ингушетии ни один из них не остался.

Среди китайских бойцов лучше других объяснялся по-русски молодой китаец, о котором Козырев помнил, что долаковцы звали его Сеня. Услышав слова чрезвычайного комиссара, Сеня обратился к Орджоникидзе, назвав его «большой капитана».

— Большой капитана, я скажу так: китай там, где нужно. Кому надо в Астрахань идти — пошел в Астрахань, кому надо здесь оставаться — остался здесь. Это село Долаково называется, да? Долаково для меня сейчас все равно, как место, где отец-мать живут.

— Почему? — спросил Серго.

— Потому, что здесь вчера русский, чечен, ингуш, китай вместе молоко пили, слово дали, братья стали. Тот дом, где один брат живет, для других братьев — тоже дом.

— Значит, Долаково — твой дом?

— Ага. — Сеня закивал головой.

— Крепко будешь защищать его?

— Вот так! — молодой красноармеец с силой сжал оба кулака.

Разгоревшиеся вскоре бои за Долаково показали, как верно было все сказанное китайским бойцом.

Двенадцать дней держались защитники Долаково. Хорошо написал о них Георгий Заматаев, чьи воспоминания хранятся в музее С. М. Кирова и Г. К. Орджоникидзе.

«Умирали, ясно сознавая, что на победу нет ни капли надежды, что вся задача погибающих заключается только и только в том, чтобы на день-два задержать стремительное движение белых, преградить им дорогу».

Молодой китайский боец Сеня и другие китайцы красноармейцы, что были с ним, сложили свои головы в Долаково все до одного.

трезанная от источников снабжения, зажатая деникинцами в клещи, терпящая нужду решительно во всем, разутая, оборванная, голодная, зараженная тифом, XI армия шла степью. Не той буйно расцветающей степью с изумрудным ковром трав и будто настоенным на цветах воздухом, какая бывает весной; не той пожухлой побуревшей степью, какая бывает летом; не той робко оживающей после иссушающего зноя и занесенных с моря первых дождей степью, какой она бывает осенью, а страшной в своей бесприютности зимней степью, с обжигающими ветрами, снежными буранами, морозами, бездорожьем, бескормицей, бездомьем.

Унылое серое небо, унылые серые шеренги бойцов, бесконечные обозы с обмороженными, ослабевшими, тифозными. Где-то в конце медленно одолевающего степь человеческого потока шагали солдаты Пау Ти-сана. Был среди них и наш знакомый Ча Ян-чи.

На первых порах, когда объявлялся привал, бойцы подолгу засиживались у костров, вспоминали далекие родные места, рассказывали о боях, в которых участвовали.

Но чем дальше углублялась армия в степь, тем меньше слышалось разговоров возле костров. А скоро и сами костры уже еле горели: топлива не хватало. Колючий ледяной ветер пробирал до костей. Ноги вязли в глубоком песке, перемешанном с сухим снегом. Мороз с каждым днем крепчал. Термометры на госпитальных повозках показывали по утрам 15, 20 и 25 градусов ниже нуля. Питались мясом павших лошадей. Силы людей убывали. Плохонькие шинели не защищали от холода. Каждый шаг давался с трудом.