Чтение онлайн

Суббота, утро

Когда я открыл глаза, была половина десятого. Неяркий свет явно пасмурного утра пробивался сквозь неплотно задернутые портьеры. Я всю ночь так проспал в том виде, как пришел — в тенниске, брюках и ботинках. Только пиджак валялся на полу в прихожей. Хорош же я был! Но, как ни странно, вместо похмельных симптомов я ощущал настоящий прилив сил! Приняв же душ, я почувствовал себя вообще как новорожденный и, памятуя о необходимости экономить, поспешил вниз в лобби-бар за халявным завтраком, который заканчивался в десять. Наевшись от пуза яичницы, бекона и сарделек, запитых кофе с рогаликами, я снова поднялся к себе в номер и принялся осмысливать информацию, невзначай почерпнутую вчера от мсье Сержа. Усмехнувшись, я назвал это «расследованием».

Во-первых, стало абсолютно очевидно, что «нашли» меня и тетку Эльмиру не в результате целенаправленных поисков. Вообще все очень напоминало тот случай, когда нужного человека или людей, которых не получается найти, просто создают. Если бы не теткина татуировка да ее поразительное сходство с портретом своей бабки, очень было бы похоже на то, что наследником меня просто сделали. Как будто кто-то, кто с одной стороны знал про Ольгу Апостолову-Эдамс и ее завещание с клаузулой, а с другой — про теткины и мои генеалогические притязания, совместил эти две части головоломки, как половинки разорванной надвое банкноты. Значит, для того, чтобы разгадать головоломку, мне надо четко определить две «команды» — знавших о наследстве, и знавших о наследниках. После этого останется вычислить того или тех, кто мог играть за обе команды, или установить связь между игроками разных команд.

В "команде завещания" всего два человека: Лорик и Шуляев. Вообще-то, еще и Серж Бернштейн, но после того, как я увидел портрет Ольги Апостоловой на стене в гостиной у него дома, становится ясно, что он — не мог.

В команде тех, кто знал о нас с теткой, благодаря моей болтливости, конечно, огромный круг людей. Но надо полагать, что только те из них, кто знал о моем объявлении, реально подходят на амплуа злодеев. А таких гораздо меньше. В сердце опять забрался холод, потому что по всем признакам под описание подходили все-таки только два человека. Роман и Гоха. Господи, неужели еще одно предательство близкого человека? Потому, что даже после разлада Роман все равно был человеком, мягко скажем, не совсем чужим. Не говоря уж о Гохе.

Но, слава Богу, каждый из них подходит только по двум признакам из трех. Для того, чтобы появились мало-мальски веские основания для подозрений, необходимо было выявить наличие у них связей с кем-нибудь из другой команды. С покойным Лориком или Шуляевым. По крайней мере в первом приближении таких связей не просматривалось. С одной стороны, это был очередной тупик, с другой — избавляло меня от страшной необходимости подозревать лучшего друга. Я облегченно вздохнул

Во-вторых, из выясненного мною графика работы Кипрских банков следовало, что зловещий Голос на самом деле держит меня здесь на привязи не из-за денег, а по какой-то другой причине. По какой — непонятно, но ясно одно — вряд ли я нужен ему здесь, в Женеве, просто я не нужен ему в Москве. Значит, в понедельник должно произойти что-то очень для Голоса важное и, находясь в Москве, я могу этому как-то помешать? У меня сразу возникло неистребимое желание быть там, где я могу помешать планам Голоса. А что, вдруг его предупрежденье, Чтобы я сидел здесь и не рыпался — просто блеф и понты? Как он вообще собирается проверять, здесь ли я? Если через своего агента Талию, то его карта бита! И тут зазвонил мой телефон. Я схватил трубку, уже зная, кто это. Я не ошибся.

— Здравствуйте, Глеб Аркадьевич, — произнес мне в ухо Голос. — Как дела?

"Господи, какие у меня могут быть дела?" — недоуменно подумал я, но вслух ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Все в порядке, спасибо. Как там мои?

— Прежде, чем я вам отвечу, — вкрадчиво начал Голос, — вы должны пройти испытание на послушание. Сейчас вы выключите телефон, и включите его ровно через пять минут.

И — отсоединился. Я, не попадая на клавишу трясущимися пальцами, выполнил его распоряжение. Ровно пять минут я не отрываясь, смотрел то на темный прямоугольник телефонного дисплея, то на часы, размышляя, зачем это Голосу понадобилось, чтобы я отключал мобильник. Ровно в ту же секунду, когда стрелки часов закончили отмерять заданный мне временной интервал, я включил телефон снова. Какое-то время аппарат, как обычно, искал доступную сеть и, наконец, надписью «Swisscom» радостно отрапортовал, что нашел ее и готов к работе. Снова потянулось томительное ожидание звонка. Секунды казались минутами, а минуты тянулись часами. Наконец, табло мобильника вспыхнуло внутренней подсветкой, и вслед за этим раздался звонок вызова.

— Вы правильно поступаете, Глеб Аркадиевич, что сидите там, где вам сказано, и никуда не рыпаетесь, — насмешливо произнес Голос. — В награду за это слушайте.

В трубке несколько раз что-то щелкнуло, и после этого я услышал голос Галины:

— Здравствуй, Глеб! Сейчас суббота, на моих часах половина второго. Не волнуйся, мы с Юлькой живы. Нас держат в каком-то подвале, здесь темно. Кто нас здесь держит, я не знаю. С нами не разговаривают, а только пишут нам записки. Я постоянно хочу спать, и Юлька тоже. Наверное, что-то подмешивают в воду. Они написали, чтобы ты и впредь выполнял все их распоряжения, тогда нас оставят в живых. Я люблю тебя, Глеб, и знаю, что ты освободишь нас. Все, я прощаюсь с тобой. Юлька хочет что-то сказать.

В трубке опять щелкнуло, и Юлькин голос прошептал мне прямо в ухо:

— Папа, забери нас с мамой отсюда! Мне страшно.

У меня из глаз брызнули слезы, и я закричал в микрофон:

— Юля, Юленька, дочка! Я обязательно, обязательно вас спасу!

О, если бы в эту секунду тот, кто держит Галину и Юльку в темном подвале, оказался бы в пределах моей досягаемости, клянусь, никакие моральные принципы, никакая вера в Бога не остановила бы меня перед тем, чтобы в одно мгновение растерзать мерзавца голыми руками! Теперь я понимал, как в состоянии аффекта совершаются самые страшные убийства!

— Это была запись, — как обухом по голове остудил мой порыв Голос. Прямого эфира с вашей семьей вы еще не заслужили.

До этого я, сам того не сознавая, стоял посередине комнаты, видимо, вскочив, когда услышал в трубке Галинин голос, а тут колени мои подкосились, и я опять плюхнулся в кресло. Запись, это была магнитофонная запись? Но почему?! Я ничего не понимал. Все объяснил Голос.

— Как видите, ваша семья цела и невредима, — произнес он, — мы соблюдаем договоренности. Завтра я позвоню вам снова и дам вам прослушать новую запись столь близких вам исполнителей. А если в понедельник поступят деньги, вы сможете переговорить с ними он-лайн. Вам все ясно?

— Да, — машинально ответил я, но в трубке уже была только пустота.

Только через несколько минут, когда поутихло бешено колотившееся сердце, и пальцы перестали мертвой хваткой сжимать ни в чем не повинный телефон, ко мне опять вернулась способность соображать. И сообразил я следующее.

Первым и главным было то, что мои живы, хоть и не очень здоровы. Второе — я понял, как Голос контролирует мое пребывание в Женеве. Когда я выключил по его команде телефон, он перезвонил мне, и по ответу системы понял, что я на месте. Для подтверждения этой версии я еще раз выключил свой мобильный и позвонил на свой номер с гостиничного телефона. Ну, точно приятный голосок механической операторши что-то забалабонил по-французски. Правильно, находись я в Москве, треклятая МТС сразу же сообщила бы Голосу об этом на чистом русском! Третье — для того, чтобы я не свихнулся на почве тревоги за семью и не рванул бы в Москву, Голос прокрутил мне запись с голосами Галины и Юльки, а хоть и косвенно, это свидетельствует о том, что мои пока в относительной безопасности. По крайней мере, до понедельника. Но почему похитители не разговаривают с пленниками? Не знают русского? Чтобы не выдал акцент? Или — чтобы не узнали голос? И опять эта мысль подводила меня к версии, что Голос, вполне вероятно, кто-то из своих. Ну, что ж, все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Еще бы деньжат бы где раздобыть, да сообразить, как обмануть Голосовы проверочки, и можно было бы подумать о том, а не рвануть ли на самом деле в Москву, разбираться с делами, так сказать, по месту их совершения. Ладно, об этом позже, а сейчас — в клинику. Посмотрим, не добавит ли мне ясности еще и разговор с Талией.

Ввиду материальных затруднений я с Ташиной сумкой через плечо рванул на Швейцарский бульвар пешочком. Вчерашний арманьяк и иже с ним быстренько стали выходить обильным потом, но минут через сорок я, тяжело переводя дух, стоял на пороге клиники. Наверное, по случаю субботы дверь была заперта, но мне не пришлось долго дергать за ручку, потому что откуда-то сверху раздался Ташин голос:

— Привет, Глеб, я здесь!

Я поднял голову. Талия, рискуя вывалиться, чуть не по пояс высовывалась из маленького окошка на третьем этаже, и махала мне рукой, улыбаясь во весь рот. В ответ я сдержанно кивнул ей головой. Через минуту дверь открыли, я вошел, и поднялся на второй этаж. Талия ждала меня в небольшом холле знакомого мне коридора на втором этаже, и сразу же бросилась мне на шею. Она была простоволосая, в симпатичном розовеньком халатике, ничуть не походившем на больничный, и мягких шлепках на босу ногу. От ее волос, кроме такого привычного ее запаха, чуть-чуть пахло лекарствами. Она крепко прижалась ко мне, прошептала: "Я так скучала по тебе!", и затихла. Я стоял, слыша, как трепещет Ташино сердце, и мне тоже захотелось обнять ее. С трудом я взял себя в руки, и отстранился от нее.

— Надо поговорить, — сказал я, глядя ей в глаза.

Наверное, она сразу все поняла, потому, что сникла вся, и молча села в кресло, пристроив локти рук, сжатых в замок, между колен. Я сел в кресло рядом с ней.

— Я все знаю, — начал я, и она кивнула.

Я рассказал ей все, что знал, и поделился всем, о чем догадывался. Она слушала молча, не перебивая, только ее голова опускалась все ниже. Только когда мой рассказ уже подходил к концу, она подняла глаза и затравленно посмотрела на меня. Боже, какая в этих глазах была тоска!