Чтение онлайн

Он передернул плечами от охватившего его возмущения и бессилия. Ну что он может сделать один? Бросься он на защиту женщин или попробуй сейчас освободить хоть одну, его тут же растерзали бы озверевшие моряки, а судьба женщин не изменилась бы. Как не повезло ему в жизни! Был он честным рыбаком, но крупные рыботорговцы в Сан-Франциско разорили его, как и многих других, и вот ему, чтобы прокормить свою большую семью, приходится жить и работать вместе с этим сбродом. Впрочем, не все охотники за китами такие бандиты, как Уэсли.

Вон в других вельботах сидят Вилли Стронг, Дин Эванс, Мак Рой и Дик Гордон. Да кое-кто и на судне. Это честные ребята и такие же неудачники в жизни, как и он; они не станут грабить жалких дикарей, увозить у них жен и дочерей, мучить их, а затем выбрасывать за борт.

Дэй вздохнул. Среди мрачных дум, точно луч солнца, прошло воспоминание о пребывании на русском китобойном судне. Случайно Лэрри пришлось провести у капитана Удачи один промысел, но он запомнился на всю жизнь. То были честные охотники, моряки и добрые товарищи. Доведется ли ему когда-нибудь еще с ними встретиться? Едва ли. Охота на китов в русских водах ведется незаконно, и капитан всегда избегает встречи с другими судами. А если бы случилось Дэю вновь повстречать русских, он ушел бы к ним навсегда.

Одна из женщин застонала, и Лэрри увидел, что она жадно облизала сухие губы. Дэй вытащил из бочонка втулку и поднес его к губам женщины, но она, сверкнув на него своими яростными глазами, отвернулась от воды…

Уэсли, торопясь к жилищам, увидел Стардсона, который стоял на коленях около Сомерсета и обыскивал его карманы. Вот Джон вытащил руку из брючного кармана убитого. На ладони заблестели монеты Их капитан спрятал к себе в куртку. Потом, поднявшись, он стряхнул с колен песок и направился к стойбищу. За ним последовали несколько человек из экипажа шхуны.

Стардсон первый поджег юрту. Скоро запылало все стойбище. Огонь, потрескивая, быстро пожирал дерево. Жилища окутывались густым дымом. Убедившись, что в стойбище не осталось ни одной юрты, не охваченной пламенем, Стардсон и его помощники сели в вельботы и направились к шхуне. На ней уже поднимали паруса.

Мангла при виде пожара закричала. Глаза ее широко раскрылись. Ужас раздирал сердце Манглы. Там, в огне, была ее старая больная мать. Молодая женщина рванулась. Ремни врезались в ее тело. Потеряв сознание, она рухнула на дно вельбота.

— Обморок! — удивленно сказал Уэсли и засмеялся.

Над стойбищем поднимался густой столб дыма. Эвенки, увидев, что последний вельбот отошел от берега, бросились из леса в стойбище. Но сделать что-нибудь против огня они не могли. Бушевавшее пламя пожирало остатки убогих жилищ. А на берегу все челноки лежали с пробитыми днищами.

Когда от селения осталась лишь груда дымящихся развалин, эвенки сказали Урикану:

— Иди к русским. Ты хорошо знаешь их язык. Расскажи, что сделали эти люди. Мы уходим к соседям.

Урикан посмотрел в море. Шхуна уходила, оставляя за собой пенистый след. Долго не сводил Урикан с нее глаз. Там была его Мангла. Он видел ее в праздничных одеждах, смеющуюся, чувствовал ее, горячую и любящую, и ему казалось, что ее руки гладят его лицо…

…Когда Стардсон и Уэсли поднялись на шхуну с добычей; Мангла пришла в себя. Она смотрела вокруг безумными глазами. На палубе бородатые страшные люди развязывали женщин и тащили их вниз. К Мангле подошел Уэсли:

— Вот и успокоилась, красотка!

Он ножом разрезал ее ремни. Мангла еще раз взглянула на берег и увидела лишь поднимавшийся высоко в небо столб дыма. Такой же высокий столб дыма поднимался от костра, зажженного в день ее свадьбы с Уриканом. И ей казалось, что она на своей свадьбе.

— Не горюй, — сказал Уэсли и обнял ее за плечи. — Пойдем ко мне. Я тебя утешу.

Мангла неожиданно засмеялась. Сначала тихо, потом громче. Уэсли усмехнулся:

— Быстро ты успокоилась. Дикари, никаких чувств!

А Мангла смеялась все громче и громче. Вывернувшись из-под руки Уэсли, она закружилась по палубе, так, как кружилась на своей свадьбе, а хохот ее становился все сильнее и неестественнее. Уэсли рванул Манглу за руку. От ее хохота ему становилось не по себе. Он крикнул:

— Перестань!

Вокруг Манглы и Уэсли собирались китобои, с интересом ожидая; что будет дальше.

А Мангла все кружилась и смеялась. На ее губах появилась пена, глаза остановились…

— Ну, ты! — Уэсли выругался и, вдруг отскочив от Манглы, крикнул: — Да она сумасшедшая!

Все отпрянули. Мангла, издав короткий крик, пошла к Уэсли, протянув ему руки. Среди китобоев послышался смех, Уэсли кричали:

— Уэсли, обними ее. Она зовет, тебя. Ну, поцелуй!

Обветренные, красные от спирта лица, бритые и обросшие, с мокрыми, красными и синими от болезней губами, кривились в смехе. Глаза в кровавых прожилках, слезящиеся и мутные, жмурились от удовольствия. Хохот нарастал. На Уэсли сыпались насмешки. А Мангла все шла к нему. Пятясь от нее, он уперся спиной в борт. Отступать было некуда, и Уэсли, не сводя глаз с Манглы, дрожащей рукой вытащил из-за пояса пистолет…

Выстрел был направлен ей прямо в грудь. Мангла, глубоко вздохнув, опустилась на палубу. Глаза ее медленно закрылись. Уэсли смахнул со лба пот. Он был холодный и липкий.

— Хорошая баба пропала! — с досадой проговорил Уэсли. Зло выругавшись, он поднял труп Манглы и сбросил его за борт.

…Урикан пришел в селение Мангара. Здесь подробно записали его рассказ и, посадив на посыльное судно, отправили в Николаевск к начальнику поста контр-адмиралу Козакевичу. Печальный, тяжело перенося горе, все дальше отъезжал Урикан от тех мест, где совсем недавно было родное стойбище. Не знал тогда молодой эвенк, что придет время, когда он вернется в эти места и снова встретится с Уэсли, увидит его посеревшее от страха лицо и трусливо бегающие глаза.

Контр-адмирал Козакевич, заложив руки за спину, стоял у окна кабинета. Он задумчиво смотрел на Амур. По реке проплывали последние серо-грязные льдины. Весна в этом году наступала ранняя, с юга дули теплые ветры, с чистого июньского неба пригревало солнце.

Но контр-адмирал не радовался теплу. Вчерашняя почта ничего нового из Иркутска и Петербурга не принесла. После нападения пиратов с шхуны «Орегон» на эвенкийское стойбище он трижды писал и генерал-губернатору Сибири, и в столицу о необходимости усиления охраны восточного побережья. Козакевич просил прислать несколько сторожевых судов для борьбы с браконьерами. Петербург молчал.