Чтение онлайн

Днем — началось. Часов в двенадцать наши наблюдатели доложили о большом оживлении в лесополосе, и все казаки, половина из которых как раз в это время занималась обедом, заняли свои места в окопах. Через полчаса из лесополосы появилась цепь титовцев, человек в полтораста, и сразу же по нашим позициям был открыт сильный огонь, причем часть пуль летела откуда-то сверху. Можно было подумать, что они часть пулеметов установили на деревьях, что было для нас, конечно, плохой новостью.

Дело продолжалось недолго. Несмотря на то, что их огонь очень нас беспокоил, мы начали мощно и дружно, что сразу уложило их цепь на землю. Это уже давно известно, что огонь, начинающийся внезапно и дружно, очень чувствителен для атакующих, особенно для вот таких, не очень опытных и стойких. Так что примерно через полчаса они уже убрались в свою лесополосу, хотя перестрелка утихла не сразу.

У нас были потери: один казак был тяжело ранен, и его обязательно нужно было переправить на «Большую Землю», и для этого начали сооружать волокушу из куска плетня и одеялами. Еще один был ранен легко, но решил, что лучше остаться здесь, чем ночью ползти под огнем.

У нас начала обнаруживаться напряженность с боеприпасами, нужно было приберегать патроны, расход гранат был пока невелик.

За ночь титовцы предприняли несколько попыток подползти поближе и попробовать достать нас гранатами, но гранаты рвались, не долетая до наших окопов — шуму было много, а толку ничуть. Мы тоже отвечали гранатами, и, думаю, более успешно — ясно, что, стоя во весь рост в окопе, гранату бросишь дальше, чем лежа и вжавшись в землю.

Хотя ночь прошла в сплошном беспокойстве, и каждый человек был на счету, Михаил отправил трех казаков с волокушей, чтобы перетащить в безопасное место нашего раненого. Две зеленые ракеты оттуда, с «Большой Земли» сообщили о благополучном исходе этого опасного путешествия.

Третий день начался с неприятного сюрприза: у противника появилась артиллерия. Это была, по всему, небольшая пушка, что-то вроде нашенской сорокапятки, и установлена она была все время так, что ее снаряды попадали в левые передние углы всех наших домов. К концу всей этой нашей эпопеи все эти углы были разбиты, а на крышах не осталось ни одной черепицы — уж очень чувствительна эта строительная конструкция ко всяким военным воздействиям. Порядком пострадали и всяческие дворовые постройки.

Мы, после некоторого замешательства, быстро убедились, что эта самая артиллерия не приносит нам никакого вреда, а только действует на нервы, да еще здорово огорчит хозяев этих домов, когда они вернутся к родным очагам.

Главный же наш супротивник, в лесополосе, весь день не проявлял особой активности, только время от времени усиливал стрельбу, на которую мы отвечали слабо, приберегая патроны.

Следующий день был самым тяжелым, крепко досталось и мне, грешному. Утром, после в среднем спокойной ночи, половина взвода отправилась по домам отдохнуть и само собой, подкрепиться. Нас было четверо в этом уже ранее облюбованном доме. Чтобы не затевать никаких кашеварных технологий, утолить голод можно было единственным способом — достать с чердака висящие там копченые окорока. Предприятие это было не совсем безопасным, лестница на чердак была в коридорчике, наружная стена которого была уже разрушена, а сам чердак был без единой черепицы, а та зловредная пушечка продолжала регулярно посылать в нашу сторону снаряд за снарядом.

Вопрос, кому быть командированным на чердак, разрешили банальным способом: разыграли в карты, в подкидного дурака. Проигравший кратко, но, семиэтажно выразив свое отношение к результату конкурса, проделал все прямо-таки с космической скоростью: открыл дверь, взлетел вверх по лестнице, перерезал кухонным ножом веревку, сбросил вниз один окорок и, можно сказать, сам сбросился вниз, чуть не обогнав окорок, после чего внес окорок к нам в комнату, еще раз энергично высказавшись по поводу длинной пулеметной очереди оттуда, из лесополосы. Пушка выстрелить не успела.

Окорок был вкусный, но не соленый. Однако и тут нам повезло: кто-то из казаков обнаружил в погребе деревянную бадью с какой-то страшно перекисшей бурдой, и скоро выяснилось, что если смазать этой бурдой кусок окорока, то он будет намного вкусней. Тем и обошлись.

Расположились спать, кто где. Должен сказать, что мы все старались в домах особенно не безобразничать, хотя спали, если кому удавалось это делать в постели, не снимая сапог — дело военное.

Где-то в полдень громкий крик: «Тревога, казаки! Тревога!» Вскакиваем, протираем глаза, застегиваем ремни, суем гранаты за пояса, хватаем оружие, и в окопы. Стрельба уже жаркая, ясно — очередная атака. Идут быстро, перебежками, огонь ведут сильный, и сами атакующие, и из лесополосы пулеметы.

Стою в ячейке, ловлю на мушку, выстрел, выстрел, выстрел, а патронов становится все меньше и меньше, и никаких запасов у нас, я знаю, нет.

Чувствуется, что атака затихает, перебегающих становится меньше, большинство залегли, но их огонь не ослабевает. Стрелять перестаю, зачем я буду тратить драгоценные патроны на пахоту? Подымаю голову над бруствером и., как будто удар какой-то тяжелой палицы обрушивается на мою голову. Наверно, на несколько секунд я отключился полностью, потому что я открываю глаза и вижу уже себя полулежащим, полусидящим у задней стены окопа, а возле меня хлопочут два казака, снимая с меня каску. В голове — гул и звон, а в глазах большие красные круги и что-то такое, что один из казаков, явно кубанец, назвал «мэтэлыки».

Подбежал Олейник, казаки ему что-то говорят, но я плохо слышу и плохо соображаю. Наконец, смысл некоторых слов начинает до меня доходить, и я понимаю, что он велит двум казакам отнести меня в дом и там уложить в постель. Я отказываюсь, знаю, что сейчас каждый ствол на счету. Устраиваюсь поудобнее на полу окопа и закрываю глаза — так вроде легче.

Проходит около часа. Стрельба затихает, атака отбита. Мне много легче, голова ухе не гудит, только тяжесть ощущается, да и в глазах уже совсем не то. Я поднимаюсь, ко мне подходит один из двух казаков, хлопотавших тогда возле меня, подает мне мою каску.

— Смотри, как тебя. Обошлось еще.

Смотрю. На левой стороне каски блестящий и почему-то извилистый след, пуля не только содрала краску, но и изрядно процарапала сталь. Сантиметра два-три правее, и была бы уже моя душа в раю.

С помощью подошедшего казака добираюсь до дома, того, нашего, укладываюсь в постель, засыпаю.

Уже темнело, когда я вернулся в окопы. Немножко меня еще покачивало, временами в глазах мутнело, но в целом я уже был в порядке. Тут я узнал все новости: день действительно был тяжелым: один казак был убит, трое ранены. Раненых нужно было переправить на «Большую Землю», и к этому вовсю уже шла подготовка. Убитого похоронили возле плетня, поставили жиденький крест из жердей.

Стало совсем темно, казаки пошли, потащили волокушу. Титовцы на этот раз обнаружили наших ребят с опозданием, и их огонь по «смертельной полосе» хотя и был сильным, но бесполезным, и скоро мы получили сигнал о благополучном переходе.

Подвели итоги: нас осталось шестнадцать человек, в том числе несколько легко раненных, а меня я уже и не знаю, как считать: то ли слегка контуженным, то ли порядком пришибленным.

Собрали «Великий военный совет», а проще: совещание урядников. Поговорили, решили: следует ожидать ночной атаки, а если таковая будет достаточно солидной, нам ее не отбить. Задача — если придется отходить в темноте, главное — не раздробиться, не потеряться, и главнейшее — не оставить раненого.

Олейник послал двух автоматчиков, у которых еще были патроны, в секреты с приказом разместиться метрах в двадцати-тридцати от окопов, лежать и не дышать, а только слушать. Если же будет совсем невтерпеж, сразу возвращаться в окопы. Здраво. Неподвижно лежать и не заснуть, ни один нормальный человек больше двух часов выдержать не может. Пришлось это делать по очереди, передавая автоматы с патронами.

Ночью атаки не было.

Днем тоже была обычная беготня со стрельбой, с нашей стороны поменьше, с их — побольше. Заметных событий было два. Михаил долго смотрел в сторону титовцев, а потом, сдвинув каску на лоб и почесав в затылке, сказал мне: «По-моему, вон там, где колья виноградные повалены, засело с пяток-десяток титовцев. Давай-ка шарахнем туда панцерфаустом. Ты же в этом «спец».