Чтение онлайн

Пробыть начальником мне пришлось недолго: уже через месяц наша бригада закончила все порученные ей работы, и с тем закончила свое существование. К этому времени были завершены все работы, и участок Комсомольск-Совгавань был принят Министерством путей сообщения и стал частью железнодорожной системы Советского Союза — первым участком знаменитого впоследствии БАМа.

Нас, оставшихся еще на колонне, погрузили в два вагона, и мы тронулись в путь, пока — неизвестно куда. Снова перебрались через Амур и двинулись куда-то на север, по неизвестным еще нам путям.

Сколько-то мы ехали железной дорогой, затем нас перегрузили на автомашины, и путь наш закончился у ворот неизвестной нам колонны. Обычный шмон, и мы заходим в зону. Видим: колонна полностью построена на хорошем сухом месте. И здания, и жилые бараки, и прочие необходимые службы в зоне, и казармы охраны за зоной — все рубленые из бревен и имеют хороший вид. Узнаем: это одна из колонн Амгуньлага, который строит железную дорогу Комсомольск-Ургал, то есть в направлении на запад. Номера колонны я не помню, она находилась где-то между Комсомольском и поселком Кондон (да, именно так, не удивляйтесь).

Навстречу нам от Ургала ведет работы Ургаллаг, и мы, если, конечно, построим эту дорогу, должны встретиться с ними на реке Амгунь, притоке Амура.

Тогда мы, да и вообще, наверно, никто, не знали, что этот участок был одним из частей знаменитого БАМа, и считали, что эта дорога строится только для того, чтобы обеспечить кратчайший путь чегдомынского угля к Комсомольску-на-Амуре, ставшему к тому времени крупным промышленным центром и нуждавшемуся в большом количестве угля, который в то время был главным энергоносителем страны.

Следующим утром, когда нас распределили по бригадам, я, заметив, что в отдельную группу отсортировываются невысокие и нетолстые зэки, решил, что эта группа предназначается для каких-то легких работ, и постарался туда попасть. Я глупо ошибся и жестоко поплатился за эту ошибку.

Недалеко от этой колонны дорога должна была пройти по крутому склону сопки, состоящей из монолитной скалы. Вырубить нужный объем скалы вручную — кайлом или ломом, как это сплошь и рядом практиковалось в советских лагерях, здесь или вообще было невозможно, или же заняло бы многие годы. Было решено сделать это взрывным способом, и для этого нужно было прорубить в скале большое количество шурфов глубиной от одного до пяти метров. Работа была каторжная, и ни один человек долго там не выдерживал. Поэтому-то и решило местное начальство направить в шурфы свежие силы из числа новоприбывших.

Глубина «нашего» с напарником шурфа — четыре метра, из которых два было уже готово. Мы должны были его закончить и пробить еще вбок камеру под взрывчатку.

Работали так: забираюсь на дно шурфа, принимаю абсолютно невозможную для меня многоизогнутую позу и ручным буром полуметровой длины и, не знаю, как лучше сказать — тяжелым молотком или легкой кувалдочкой, долблю в дне шурфа шпуры для закладки зарядов. Тук-тук, тук-тук, вращаю бур и бью, но скала проклятая крепка и до желанных тридцати сантиметров добраться никак не можем. Стальные буры быстро тупятся, мы берем на день по 6–7 штук, но все равно к концу дня они уже тупые — бей, не бей, крути, не крути, а дело не двигается.

Я выдерживаю в такой скрюченной позе не больше двадцати минут, и тогда меня сменяет напарник, такой же полудохлый, как и я.

Работа мучительная, к концу дня чувствуешь себя, как сноп, пропущенный через молотилку. Особенно трудно утром, когда под звон рельса нужно вставать и отправляться на построение для утренней поверки. А все кости немыслимо болят, и спуск с верхних нар превращается в мучительную процедуру. Потом как-то разойдешься, и становится легче.

И ведь на долбежке дело не останавливалось. Когда шпуры добивались до желанных тридцати сантиметров, взрывники производили отпалку, и наступал следующий этап работы. Теперь я спускался, вооруженный кайлом с короткой рукояткой и небольшим совком, и сначала убирал щебень, нагружая его в сплющенное ведро, которое вытаскивал напарник, а затем кайлом и даже зубилом выравнивал стены и днище шурфа с тем, чтобы можно было опять браться за буры. Все это, конечно, постоянно меняясь с напарником.

Более такой тяжелой, невыносимой работы в моей жизни не было. Но как бы то ни было, до отметки в четыре метра за две недели мы добрались. Нам оставалось вырубить еще камеру для взрывчатки, но эта забота меня не тронула: меня перевели в другую бригаду. А еще дней через десять ночью вдруг вздрогнула земля, звякнули стекла, грохнули ведра — сопку взорвали. Тысячи кубометров скалы было разрушено, еще больше тысяч только нарушено и требовало тех же кайла и лопаты.

Человек двести зэков нашей колонны теперь ежедневно выходили на эту сопку. Наша бригада туда не направлялась.

Бригадир Гришка Исаков был замечательным человеком. Он — дезертир-ас: четыре раза бежал с фронта и ни разу не был пойман. Меня он называл земляком и вот почему. Сбежав четвертый раз с фронта, он со стряпанными собственноручно липовыми бумагами добрался до Кубани, в какой-то станице пристроился к молодой вдове-солдатке, и были довольны оба. В колхозе тоже встретили Гришку с распростертыми объятиями, ибо он был мастер на все руки: и плотник, и слесарь, и токарь, и, как говорится жнец, и швец, и на дуде игрец. Что его и погубило, так как он был действительно игрец. Только не на дуде, а на баяне.

В станице играли свадьбу, и Гришку пригласили поиграть на баяне. Его подруга, не дождавшись его возвращения, хотя, по ее разумению, гульбище уже должно закончиться, сама пришла на нужный двор и через щель в ставне увидела, как Гришка, отложив баян, обнял сваху и активно шарит у нее за пазухой.

И тут же она поступила, как говорят, неадекватно. Вместо того, чтобы, по обычаю, крушить мебель и бить посуду, она потихоньку побежала в сельсовет, где всегда, по военному времени, дежурили вооруженные люди, привела их домой и показала подлинные Гришкины документы, которые он ей доверил, после чего те сняли Гришку прямо со свахи.

Потом — обычная цепочка: тюрьма, трибунал, вышка, замена вышки на десятку с фронтом, штрафной батальон, три атаки, после которых из тысячного батальона осталось человек семьдесят-восемьдесят, а Гришка получил легкое ранение, то есть смыл свое преступление кровью и был передан в обычное подразделение, тут же, на фронте.

Он уже обдумывал пятый рейс, но Иосиф Виссарионович избавил его от этого: правительство СССР приняло решение демобилизовать из армии высококвалифицированных шахтеров для восстановления Донбасса, а Гришка и по образованию, и по всей довоенной работе — горный мастер.

И направлен он был в Краснодон, а попал как раз на ту шахту, куда сбрасывали молодогвардейцев.

Как только, рассказывая это мне, он произнес слово «Краснодон», я сразу сделал стойку, ибо к тому времени я уже где-то прочел фадеевское сочинение. Мне было очень интересно, что же было на самом деле в этом Краснодоне, а Фадееву я не очень верил. Гришка долго отнекивался, заявляя, что ничего не знает, но я доказывал, что в таком маленьком городе, как Краснодон, все жители все про всех знают, как у нас в любой станице, и он не может, прожив в городе три года, не знать, что в нем происходило. В конце концов, он рассказал мне, что в городе небольшая группа молодежи регулярно воровала у немцев, что попадется, и была захвачена с поличным при попытке кражи с грузовика присланных солдатам подарков. Немцы (а точнее — украинская полиция) не особенно утруждали себя расследованием, а под жестоким нажимом схваченные ребята называли подряд имена знакомых, одноклассников и вообще кого попало. И все — и виновные, и невиновные, были казнены. А никаких взрывов, пожаров и разных нападений в городе не было.