Чтение онлайн

Сразу же в бараке я выделил достаточную, по моему мнению, долю для бригадира и отнес все ему в угол барака. При этом я ожидал от него хоть какое-нибудь выражение благодарности, но он как-то странно посмотрел на меня и отвернулся, не произнеся ни слова. Меня это ничуть не обеспокоило: мало ли по какой причине у человека может испортиться настроение? Но уже на следующий день бригадир разговаривал со мной резко и даже грубо, чего до сих пор я никогда за ним не замечал.

Мне быстро разъяснили, что к чему. «Посылочники» в лагерях составляют особую касту. Но каждый «посылочник», получая посылку с чем-то съестным и постоянно находясь в окружении до крайности голодных людей, понимает, что желание заполучить это самое съестное возникает у многих людей, причем, людей дерзких и озверелых. И среди них обязательно найдутся такие, которые предпримут попытки отнять, ограбить «посылочника», не гнушаясь при этом любой формы насилия, и могут избить и даже искалечить, а при сопротивлении и убить.

Поэтому каждый «посылочник», желающий хоть как-то воспользоваться присланными ему продуктами, обязан иметь «крышу». В качестве «крыши» может быть или авторитетный блатной, или бригадир, имеющий нужные связи с уголовной верхушкой колонны, или же кого-нибудь из вольного лагерного начальства, которые почти всегда имеют нужные контакты. И тогда, хотя у «посылочника» и могут что-то украсть, но уж отобрать, отнять, а тем более избить его, искалечить никто не сможет.

Лагерная этика (если только это можно назвать этикой) взаимоотношений между «посылочником» и «крышей» требовала, чтобы «посылочник» не решал своей волей, что он согласен выделить «крыше» из содержания полученной посылки, а чтобы он предоставлял «крыше» всю посылку, и «крыша» могла оттуда взять все. что пожелает. Я не выполнил этого ритуала и заслужил тем самым гнев и ненависть бригадира, причем, сделал это не только по причине своей «зелености» и незнания всех этих порядков. Если бы даже и знал все это, я все равно не поступил, как требует та самая пресловутая «этика». В условиях советских лагерей того времени сохранить человеческое достоинство мог далеко не каждый, и я уже видел немало людей, потерявших человеческий облик и готовых пресмыкаться перед кем угодно за самую мелкую подачку: за возможность дохлебать остатки баланды, за возможность докурить остаток окурка и так далее.

Видя все это, я решил, что никогда, ни при каких обстоятельствах, как бы ни было тяжко, какие бы опасности мне ни угрожали, я не стану чьим-либо холуем, чьей-либо «шестеркой», не буду пресмыкаться, превращаясь в некую нечеловеческую тварь. Для той поры такое решение страдало, видимо, излишней самоуверенностью, но я был молод и не знал еще высказывания из Корана: «Никогда не говори, что сделаешь что-то, если не пробовал». Во всяком случае, я считаю, что это свое решение я исполнил, хотя, возможно, и с некоторыми натяжками.

Жилось же мне плохо. На работе бригадир ставил меня на самую тяжелую или самую грязную работу, да и дома, в бараке после работы мне приходилось испытывать результаты его немилости. На работе, правда, иногда я получал и передышку, так как десятник Иван все чаще поручал мне помогать ему в контроле состояния пути, и я, несмотря на косые взгляды бригадира, откладывал тяжелую штопку и производил необходимые замеры или укладывался щекой на холодный рельс и командовал двум группам бригадников человек по пять-шесть, стоявших с ломами в руках по обе стороны колеи: «Вправо, еще чуть, еще чуть-чуть, перебрали, влево чуть-чуть! Стоп! Штопай!»

Однажды нам пришлось заменить с полсотни шпал, и я попробовал свои возможности по забивке костылей, но костыльщика из меня не вышло. Промахивался я тяжелым костыльным молотом редко, но забивал костыль за 7–8 ударов, в то время как «нормальный» костыльщик делал то же самое за 3–4 удара. Говорили даже, что во время укладки рельсов, года два назад, находились костыльщики, способные забить костыль одним ударом.

Рассказывали такую легенду. Во время одной стыковки пути на укладку стыковочного звена приехал начальник строительства генерал Петренко, мужик богатырского сложения, и вызвал «на соревнование» любого костыльщика-профессионала. Состязание заключалось в следующем: кто больше забьет подряд костылей одним ударом. И Петренко проиграл: он забил одним ударом семь костылей, а его соперник, довольно хилый зэк — восемь. Петренко наградил победителя булкой хлеба и банкой американской тушенки, что в то время было большой наградой.

Вообще, о Петренко рассказывалось много легенд, причем, в отличие от многих других чекистских начальников, без ненависти.

Работы на дороге приближались к концу. Уже «фитили» — легкотрудники красили километровые столбы, другие такие же «фитили» укладывали вокруг столбов пятиконечные звездочки из битого кирпича, утверждая тем самым, что и наша железная дорога является очередной ступенькой на пути к коммунизму. Уже начали понемногу отправлять зэков с нашей колонны куда-то, и нас оставалось все меньше и меньше.

Приехала комиссия из чиновников МВД и МПС, осмотрела участок, заседала всю ночь и приняла решение изменить мою жизнь. То есть, она увидела, что работы по окончательной выправке пути силами одной бригады к назначенному сроку выполнить невозможно, и приказала начальнику создать вторую бригаду.

Бригаду Соловьянова как имевшую уже опыт и считавшуюся специалистами, разделили на две равные части и добавили по десятку чернорабочих. Десятником на вновь созданную бригаду назначили по рекомендации Ивана меня. В этот же день меня переместили из общего барака в барак АТП (административно-технического персонала), и я избавился таким образом от ставшей весьма обременительной опеки бригадира Соловьянова.

В бытовом отношении мое положение изменилось только в том, что всем АТП выдавали дополнительно еще один черпачок (напоминаю — в полстакана) синей гаоляновой каши.

Для работы на пути мне вручили «универсальный уровень» и два флажка для остановки и пропуска поездов.

Трудился я очень старательно; Иван, с которым я теперь жил в одной комнате, позже рассказал мне, что по приказанию начальника колонны он проверил несколько уже обработанных моей бригадой участков и признал их удовлетворительными.

В один из дней, когда я как раз лежал на рельсе, ко мне подошли двое самых главных в бригаде блатарей.

— Минут через двадцать, — говорит один из них, — должен проходить поезд. Останови поезд.

— Зачем? — отвечаю я. — У нас почти все готово. Свободно пропустим малой скоростью.

— Останови, останови! Дело есть!

Ну если дело, значит дело. Выхожу метров сто за оцепление, для этой цели конвой меня выпускал. Приближается поезд, красный флажок, паровоз останавливается прямо возле меня.

— Сколько стоим? — это машинист, высунувшись из окошка.

— Минут двадцать, — отвечаю.

Возвращаюсь в бригаду, которая дружно показывает активную работу, хотя для пропуска поезда делать уже, можно сказать, нечего.

Минут через пятнадцать появляется из ниоткуда один из той парочки, и я пропускаю поезд.

— Идем, — обращается он ко мне.

— Куда?

— Вон туда, в кустики.

— А из псов никто нас с тобой не шлепнет? — спрашиваю.

— Идем, идем, будь спок!

Спускаемся с насыпи, заходим в высокие кусты, вижу: второй блатарь, начальник конвоя, еще один из конвоя и…два больших чемодана на траве.

Комиссионно, специалистами открываются чемоданы, и общий вздох разочарования смешивается с разноголосой и разнообразной матершиной — оба чемодана заполнены клюквой.

Постепенно ругань сменилась хохотом, один чемодан был отдан конвою на всю охрану, а второй разделен в бригаде, и я принес в свой барак целый котелок клюквы, из которой мы сварили целое ведро компота, который пили целых два дня.