Чтение онлайн

–  "Вы губите Россию!" - а самим уйти...куда? В неизвестное будущее, против многомиллионной России?...Да и верен ли тот путь, который, помимо открытого неповиновения, не дает гарантии, что решение, мною принятое, является действительно верным решением? Может быть, для спасения России более правилен путь повиновения большевикам, а мое офицерское достоинство и все прошлое - это лишь соринка, которую каждый из нас должен принести в жертву во имя блага России? Вот почему многие из доблестнейших офицеров, проявившие в боях полное самопожертвование, но не смогшие разобраться в политическом моменте того страшного времени, остались инертны и не восстали против происходившего вокруг предательства"{80}. Но другие не строили себе иллюзий. Как записал в своем дневнике 31 декабря, откликаясь на известие о резне офицеров в Севастополе, ген. А.П.Будберг: "Большевики хорошо понимают, что на их пути к овладению Россией и к погружению ее в бездну развала, ужаса и позора главным и активным врагом их будет русское офицерство и стараются вовсю, чтобы его истребить"{81}.

В середине ноября после смещения адм. Развозова с поста командующего Балтийским флотом, у адм. М.К.Бахирева на "Чайке" состоялось совещание флагманов, на котором наиболее непримиримо отнеслись к мысли остаться на службе при большевиках адмиралы Развозов, Бахирев, кн. Черкасский, Паттон, Старк, М.Беренс и Тимирев, кроме них подали рапорты об увольнении Пилкин, Шевелев и другие. В Гельсингфорсе по инициативе группы молодых офицеров было проведено собрание, на котором около 200 морских офицеров единогласно высказались против службы при большевиках. В дальнейшем, правда, некоторые из них отказались от этого решения, мотивируя это тем, что больше пользы принесут, оставаясь на службе и участвуя в подпольной работе для сокрушения советского режима{82}.

Назначенный большевиками вместо генерала Духонина Главкомом прапорщик 7-го Финляндского стрелкового полка Н.В.Крыленко, прибыв 11 ноября в Псков, сместил командующих Северным и Западным фронтами (Главкозапом был поставлен большевик подполковник В.В.Каменщиков), находившимися в пределах его досягаемости, и стал готовиться к походу на Ставку. Между тем она не собиралась сопротивляться. Явившимся к нему с намерением защищаться командирам ударных батальонов Духонин приказал покинуть Ставку, сказав: "Тысячи жизней ваших будут нужны родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Я сам имел и имею тысячу возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, даже расстреляет. Но это - смерть солдата." (Сразу же по вступлении большевиков в Ставку он был убит, а выражение "отправить в штаб к Духонину" пришлось с тех поручик услышать перед смертью многим и многим офицерам.) В ночь на 20 ноября из Быховской тюрьмы были освобождены содержавшиеся там руководители августовского выступления. Генералы Деникин, Лукомский, Романовский, Марков, Эрдели и другие будущие вожди Белого движения, переодевшись в гражданскую одежду, направились на Дон по железной дороге, а ген. Корнилов с преданным ему Текинским конным полком двинулся на юг походным порядком. В ту же ночь Ставку покинули ген. кварт ген. Дитерихс, полковник Кусонский, начальник связи Сергиевский, почти все офицеры оперативного отдела и многие другие офицеры. Часть генералов и офицеров во главе с М.Д.Бонч-Бруевичем осталась.

Больших жертв среди офицеров в самой Ставке не было, но с ее занятием большевиками исчезла последняя преграда, хоть как-то защищавшая офицеров от озлобленной солдатской массы. Те генералы, которые формально остались на руководящих постах, ничего не могли поделать, им лишь оставалось констатировать полный развал армии и какое-то время продолжать доносить по инстанции сведения о происходящих расправах. Овладев армией, большевики по-прежнему продолжали опасаться ее и продолжали политику "слома старой армии". Им еще пришлось какое-то время над этим поработать, поскольку, несмотря на все, в армии сохранялись еще боеспособные части и соединения. Как отмечал В. Шкловский: "У нас были целые здоровые пехотные дивизии. Поэтому большевикам пришлось резать и крошить армию, что и удалось сделать Крыленко, уничтожившему аппарат командования и его суррогат - комитеты. Судьба нашего офицерства глубоко трагична. Положение офицера было, конечно, тяжелее положения комитетчика: он должен был командовать и не мог уйти. "Окопная правда" и просто "Правда" преследовали его и указывали на него как на лицо, непосредственно виновное в затягивании войны. А он должен был оставаться на месте. Лучшие оставались, именно они и пострадали больше всего. Мы сами не сумели привязать этих измученных войной людей, способных на веру в революцию"{83}. Это запоздалое признание адепта Временного правительства особенно ценно.

После занятия Ставки и заключения перемирия полным ходом пошла "демократизация" армии. Во всех частях власть переходила к военно-революционным комитетам и повсеместно вводились выборы командного состава. 30 ноября по частям было разослано "Временное положение о демократизации армии", по которому офицерские чины, знаки отличия и ордена вовсе упразднялись. Это вызвало новый подъем озлобления против офицеров, настроение которых было крайне угнетенным и подавленным благодаря неопределенности их положения как в настоящем, так и в будущем. Последовали эксцессы на почве требований снятия погон и т.п. (Например. 1 декабря был убит начальник 6-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Петров и едва избегли смерти ее начальник штаба полковник Колецкий и командир 22-го полка полковник Гловинский, а в 21-м полку - капитан Тугаринов и чиновник Тимонов.) Во многих частях офицеры были лишены кухни и вестовых. С началом демобилизации офицерском старших возрастов (тех же, что и демобилизуемые солдаты, т.е. свыше 39 лет) было разрешено вернуться домой. Однако не во всех частях они смогли это сделать, поскольку соответствующим распоряжением комитетам предоставлено было право решать - отпустить этих офицеров, или, арестовав их, задержать при части.

Наконец, 16 декабря был опубликован декрет "Об уравнении всех военнослужащих в правах", провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет "О выборном начале и организации власти в армии". О впечатлении, произведенном этими декретами даже на тех офицеров, которые смирились было уже с новой властью, имеется авторитетное свидетельство наиболее видного из них: "Человеку, одолевшему хотя бы азы военной науки, казалось ясным, что армия не может существовать без авторитетных командиров, пользующихся нужной властью и несменяемых снизу...генералы и офицеры, да и сам я, несмотря на свой сознательный и добровольный переход на сторону большевиков, были совершенно подавлены... Не проходило и дня без неизбежных эксцессов. Заслуженные кровью погоны, с которыми не хотели расстаться иные боевые офицеры, не раз являлись поводом для солдатских самосудов"{84}. На это время приходится и наибольшее число самоубийств офицеров (только зарегистрированных случаев после февраля было более 800), не сумевших пережить краха своих с детства усвоенных идеалов и крушения русской армии (хорошо известен случай, когда, не вынеся унижения перед и без того наглым и заносчивым германским командованием, застрелился посланный в составе большевистской делегации на переговоры о мире полковник В.Е. Скалон).

Помимо моральных страданий, эти меры поставили офицерство и в крайне тяжелое материальное положение, особенно в тылу. "Положение офицеров, лишенных содержания, самое безвыходное, а для некоторых равносильно голодной смерти, так как все боятся давать офицерам какую-нибудь, даже самую черную работу; доносчики множатся всюду, как мухи в жаркий летний день и всюду изыскивают гидру контр-революции. Над офицерами совершили последнее надругание, лишив их семьи всякого содержания и сделав это без всякого предварения; в довольствующих учреждениях сегодня (18 декабря) происходили потрясающие сцены, так как некоторые жены и вдовы приехали из пригородов на занятые деньги и им не на что вернуться домой, где сидят некормленные дети; положение многих такое, что в управлении воинского начальника писаря не выдержали и, забыв про контр-революцию, собрали между собой некоторую сумму денег и роздали наиболее нуждающимся. Депутация офицерских жен целый день моталась по разным комиссарам с просьбою отменить запрещение выдать содержание за декабрь; одна из представительниц, жена полковника Малютина спросила помощника военного комиссара товарища Бриллианта, что же делать теперь офицерским женам, на что товарищ сквозь зубы процедил: "Можете выбирать между наймом в поломойки и поступлением в партию анархистов"{85}.

Большинство офицеров на фронте пассивно переживало происходящее. "Я чаще всего слышал один и тот же ответ: "Мы помочь ничему не можем, мы бессильны что-либо изменить, у нас нет для этого ни средств, ни возможности, лучшее, что мы можем сделать при этих условиях - оставаться в армии и выжидать окончания разыгрывающихся событий или с той же целью ехать домой". Такая психология - занятие выжидательной позиции и непротивление злу, была присуща командному составу не только нашей армии, ею оказалась охваченной большая часть и русского офицерства, и обывателя, предпочитавших тогда, когда большевики были наиболее слабы и неорганизованны, уклониться от вмешательства с тайной мыслью, что авось все как-то само собой устроится, успокоится, пройдет мимо и их не заденет. Поэтому многие только и заботились, чтобы как-нибудь пережить этот острый период и сохранить себя для будущего"{86}.

Эти события подвели черту под историей русской армии, которая с этого времени практически прекратила свое существование. Но "упраздненное" большевиками русское офицерство не исчезло с росчерком пера радетелей III Интернационала и сумело еще стать достаточной преградой на пути мировой революции. Оно осталось, ибо запрещением носить погоны и называться офицером невозможно было уничтожить дух людей, три года воевавших за Россию и даже теперь желавших сделать все возможное, чтобы не допустить ее гибели{87}.

Глава 3.

Офицерство после катастрофы русской армии

С декабря 1917 г. в условиях ликвидации общероссийской власти и единого фронта русское офицерство оказалось разделенным не только политически, но и территориально. Разные его части оказались в весьма неодинаковых условиях. Большая часть офицерства к началу декабря находилась еще на фронтах, чуть меньшая по численности - внутри России и, наконец, небольшая его часть (менее 10%) - за границей. Условия существования офицеров существенно разнились не только в зависимости от этих обстоятельств, но внутри каждой категории - по фронтам и местностям России.

Северный и Западный фронты находились всецело под властью большевиков, и положение офицерства здесь было наихудшим. При выборах на командных должностях оказывались главным образом демагоги из младших офицеров, сумевшие снискать доверие темной массы, вплоть до того, что полугра-мотные фельдшера и санитары выбирались полковыми и главными врачами. Неизбранные на командные должности офицеры принуждались к несению солдатских обязанностей, а пытавшиеся скрыться, арестовывались и подвергались расправе.