Чтение онлайн

Правительство же вообще запретило публикацию речи Милюкова, и на следующий день в газетах вместо отчетов о заседании Думы появились белые листы, в иллюстрированном «Синем журнале» пустую страницу украшала лишь фотография Милюкова. Портреты лидера конституционно-демократической партии, не сопровождавшиеся комментариями, появились и в других изданиях. Это, впрочем, лишь подогревало любопытство читателей, которым было известно, что Штюрмер потребовал выдачи ему сенсационной речи, обозначенной в газетах загадочным белым пятном. Некий житель Петрограда писал 6 ноября в частном письме: «Белые листы в газетах на местах, где должны быть напечатаны речи депутатов почти всех партий, когда эти речи сказаны в присутствии тысячи свидетелей, среди которых много военных и которые несомненно разнесут содержание их далеко за стены Таврического Дворца, только ухудшают положение. Защита “белыми листами”, когда обвиняют в измене, более чем безнадежна» 714 .

Слухи о выступлении в Таврическом дворце все ширились, речь Милюкова переписывали от руки и перепечатывали на пишущих машинках в многочисленных канцеляриях и правлениях, конторах и даже штабах, при этом появилось и немало апокрифических вставок. Французский посол писал: «…текст речи Милюкова пересказывался в общественных кругах, и эффект от его речи оказался еще большим, поскольку каждый вносил свою лепту в преувеличение фразеологии выступления Милюкова и в добавление к нему собственных разоблачений…». Спрос на текст речи возрос до такой степени, что в первые дни после думского выступления экземпляры его продавались за 25 рублей, даже за прочтение люди платили по 10 рублей 715 .

Ажиотажный спрос на сенсационное выступление способствовал тому, что читатели относились со все большим доверием к его содержанию. В письмах, задержанных военной цензурой и направленных в армию, нередко попадались сообщения о том, что «член Государственной думы Милюков, имея документы в руках, всенародно доказал о продаже молодой царицы и всех министров Вильгельму» 716 . В действительности у лидера конституционных демократов не было никаких документальных свидетельств, подтверждающих его серьезные обвинения, однако это никак не мешало его популярности. Некий житель столицы писал: «Запрещение речи Милюкова повело к тому, что скоро эта речь в литографированном виде обойдет всю Россию. Нет средства более сильного для распространения идей, как запрещение их касаться». Действительно, хотя почтовая цензура исправно изымала экземпляры думских речей из писем и бандеролей, они широко распространялись по стране. Член Государственной Думы Г. Гутоп, сам способствовавший распространению запрещенных текстов, писал: «…непропущенные речи разошлись по Петрограду в бесконечном количестве экземпляров, перешли в Москву и провинцию и всюду вызвали сочувственные отзывы» 717 .

Распространение различных редакций сенсационной речи провоцировало появление все новых слухов. Многие были уверены в том, что Милюков сказал только часть того, что он знал, передавали, что у него в руке якобы была не австрийская газета со статьей о «партии мира» в России, а некий секретный документ, убедительно обличающий императрицу в организации заговора 718 .

Голоса лиц, обоснованно выражавших скептическое или просто осторожное отношение к серьезным обвинениям Милюкова, лишенным в действительности веских и убедительных оснований, не были слышны. Княгиня В. Трубецкая сочла чрезмерно сдержанным выступление князя Е.Н. Трубецкого в Государственном совете. 26 ноября она писала ему:

Хорошо то, что ты говоришь о разрухе власти, но мне не нравится та часть речи, в которой ты много говоришь о психологии «обывателей», о слухах об измене: «плод расстроенного воображения». (…)

Ты еще говоришь: «Я не верю никаким слухам об измене, пока измена не доказана и не запечатлена судом». Это можно сказать в Англии, но не в России, где нарочно не доискиваются, боятся «доказать» и препятствуют «запечатлеть» судом и где инстинкт «обывателя», его инстинктивное чувство гораздо вернее подсказывает. Мы знаем, что часто суду мешают раскрывать и доказывать правду. Этой частью речи ты ослабляешь речь Милюкова с его выдержками, речь Пуришкевича, слова о высокой измене. Опасно не то «настроение» среди обывательских масс, а, действительно, «отечество в опасности», от реальности того, что есть по части измены 719 .

Однако слухи о прогерманских настроениях царицы Александры Федоровны получили широкое распространение задолго до знаменитой речи Милюкова. Это, разумеется, повлияло и на ее содержание, и на восприятие этого выступления, которое подтверждало, казалось бы, все эти слухи авторитетом известного политика, решившегося на официальное выступление такого рода.

Германофобия издавна использовалась в России противниками режима для дискредитации власти, а немецкое происхождение ряда императриц и великих княгинь крайне упрощало эту задачу. Хотя репрезентационная политика царей особенно стремилась подчеркнуть национальные российские корни династии и монархии, оппозиция разного рода постоянно разыгрывала в своих целях антинемецкую карту. За династией даже отрицалось родовое имя Романовых, они именовались то «Гольштейн-Готторпскими», то «Анхальт-Цербстскими». Немало времени было потрачено разными авторами на установление того, какова доля «русской крови», имеющаяся у разных императоров.

Однако именно в годы Первой мировой войны германофобия стала представлять для династии Романовых, и для правящей элиты в целом, особую опасность, а царица Александра Федоровна представляла собой в этом отношении особенно удобную мишень для оппозиционной критики – у супруги Николая II сложилась репутация человека, слабо включенного в культурную жизнь своей новой родины. Даже в высшем обществе давно ошибочно считалось, что императрица вовсе не говорит по-русски, об этом даже в начале 1917 года писали многие офицеры. Показательно, что самарский губернский предводитель дворянства, будущий министр земледелия А.Н. Наумов, перед официальным представлением императрице с некоторым вызовом спросил у встречавшего его придворного: «Можно ли русскому предводителю на приеме у русской царицы говорить по-русски?» Разумеется, он получил положительный ответ 720 .

С императором Александра Федоровна постоянно говорила и переписывалась по-английски, а с придворными в начале царствования общалась по-французски. Затем она все больше и все чаще говорила в обществе по-русски. По свидетельствам некоторых современников, Александра Федоровна, старательно изучавшая язык своей новой родины, говорила по-русски «очень хорошо», правильно и «почти без акцента» 721 .

П. Жильяр, воспитатель царских детей, вспоминал, что с окружающими императрица говорила или по-французски, или по-английски. Он, впрочем, утверждал, что она говорила по-русски в «последнее время» довольно свободно, но только с теми, кто не знал других языков. Жильяр также утверждал: «В течение всего времени, что я жил общей жизнью с императорской семьей, мне ни разу не пришлось слышать, чтобы кто-либо из ее членов говорил по-немецки иначе, как вынужденный обстоятельствами: во время приемов, с приглашенными и т.п.» 722 .

Граф В.Э. Шуленбург, также писавший о правильности русской речи Александры Федоровны, даже уточнял: «Чувствовался некоторый акцент, но не немецкий, а английский, и он был не сильнее, чем у многих русских, начавших говорить с детства не на родном языке, а по-английски» 723 .

Кн. А. Щербатов находил акцент царицы «едва заметным» и «приятным» 724 .

И. Степанов, находившийся в лазарете императрицы, вспоминал о ней: «Вопреки распространенному мнению, русским языком владела хорошо. Акцент сказывался лишь в том, что она, как большинство иностранцев, слишком четко выговаривала каждый слог. [Букву “з” произносила скорее как “зж”]» 725 .

Но подобные характеристики мемуаристов, верных памяти императрицы, могли свидетельствовать, во-первых, о том, что свободное общение на русском представляло для царицы некоторую проблему, возможно, при этом сказалась ее застенчивость; во-вторых, постоянное обращение авторов воспоминаний к теме владения русской речью говорит о том, что мнение о том, что царица плохо знала язык своей новой родины, было весьма распространено не только при жизни Александры Федоровны, но и после ее смерти.

Сама императрица первоначально порой публично избегала говорить по-русски, возможно, это было связано с застенчивостью, она, по-видимому, боялась насмешек. В годы войны политическое значение свободного владения русским языком значительно возросло, это прекрасно понимала царица: «Я больше уже не стесняюсь, и не боюсь министров, и говорю по-русски с быстротой водопада, и они имеют любезность не смеяться над моими ошибками», – не без гордости писала она императору 726 . Это, однако, указывает на то, что царица Александра Федоровна продолжала рассматривать владение языком как некую проблему, она боялась допускать в разговоре ошибки, даже если ее доброжелательные собеседники предпочитали их не замечать.

О дискомфорте, который испытывала императрица, общаясь по-русски, косвенно свидетельствует и одобренный ею план образования наследника: его некоторое время специально не обучали иностранным языкам, чтобы он имел чистый русский выговор 727 .

Протопресвитер военного и морского духовенства Г. Шавельский, представлявшийся царице в 1911 году, в своих воспоминаниях также отмечал, что императрица говорила по-русски «с акцентом, но грамматически правильно и умно». Показательно, однако, что, нанеся затем обязательный визит к вдовствующей императрице Марии Федоровне, Шавельский не без удивления узнал, что она-то как раз не вполне владеет русским языком: «Замечательно, что хоть она прожила в России около 50 лет, но она не умела правильно говорить по-русски…» 728 Хотя общительная и популярная в высшем свете вдовствующая императрица Мария Федоровна и говорила по-русски явно хуже, чем ее застенчивая невестка, но слухи о плохом владении языком новой родины преследовали не ее, а молодую императрицу. Очевидно, причиной их распространения было не действительное владение русской речью, а застенчивость, необщительность и, наконец, нарастающая непопулярность царицы Александры Федоровны.