Чтение онлайн

Царица Александра Федоровна обвинялась молвой даже в развращении своих детей – «старец» – де с ее ведома совратил царевен. Слухи об этом получили некоторое хождение еще до начала Первой мировой войны. Информант униатского епископа А. Шептицкого сообщал ему в начале 1914 года: «Мне самому приходилось слышать от очевидцев, что Распутин называет Государыню “Саша” и кормит ее орехами из своего рта. Старшая дочь Государыни, кажется, тоже живет с ним, а остальных он систематически развращает» 825 .

В. Чеботарева, знавшая лично царицу и ее старших дочерей, прекрасно понимавшая всю абсурдность подобных слухов, в годы войны отмечала их распространенность, она записала в своем дневнике: «Вернулась Курсис, говорит о впечатлениях провинции. Ненависть, ушаты грязи на бедную семью, уверяет, что каждая глухая деревня знает о Распутине: “Пусть бы сама жила, а зачем дочек развращает?” Господи, какой ужас!» 826

Эта тема развращения царских детей получила развитие в публицистике революционного времени. В одной из редакций известного «Акафиста на смерь Распутина» «старец» именовался «царицыно услаждение», «царевен растление», «царевича развращение» (возможно, данный текст появился еще до Февраля, но был издан уже после революции) 827 .

На развитие этого слуха повлияли, очевидно, и реальные встречи «старца» с великими княжнами в домашней обстановке. Утверждали, что Распутин посещал спальни царевен. Молва же приписывала императрице такие слова: «…ничего худого в этом нет, а если бы даже и случилось что-нибудь, то это было бы только большим счастьем». Слухи такого рода фиксировались в дневниках современников 828 .

Ходили даже невероятные слухи о том, что великая княжна Татьяна Николаевна забеременела от Распутина. После Февраля запись этого слуха появилась и в дневнике фронтового генерала, очевидно, он не считал это совершенно невероятным 829 .

Можно предположить, что на распространение фантастических слухов о непристойном поведении императрицы Александры Федоровны и царевен повлияло не только действительно скандальное поведение Распутина, но и их собственная патриотическая инициатива. Тщательно разрабатываемый и многократно тиражируемый с санкции императрицы образ «августейших сестер милосердия», который должен был способствовать монархически-патриотической мобилизации, стал представлять немалую опасность для царской семьи, объективно способствуя распространению невероятных слухов.

Как уже отмечалось выше, императрица, несмотря на свое плохое здоровье, добросовестно выполняла обязанности сестры милосердия. Но, вопреки ее ожиданиям, русское общество не всегда оценивало этот патриотический поступок по достоинству.

Стремление царицы быть «одной из многих» сестер милосердия противоречило распространенным образцам восприятия членов царской семьи. Подчас же «сестра Романова» была совершенно неотличима в ряду иных сестер милосердия. Великая княгиня Мария Павловна, дочь великого князя Павла Александровича, сама служившая в госпитале, так описывала визит Александры Федоровны в Псков: «Императрицу сопровождали две ее дочери и Вырубова. На всех была форма медсестер. Раненые, которым заранее сообщили о приезде императрицы, пришли в замешательство при виде четырех одинаково одетых медсестер. На их лицах было написано изумление, и даже разочарование; им трудно было представить, что одна из этих женщин – их царица» 830 . Столь ценимая императрицей анонимность оборачивалась репрезентационной ошибкой 831 .

Иногда патриотический образ императрицы и царевен, выполнявших обязанности сестры милосердия, вызывал осуждение и у простонародья, и в высшем обществе. Считался крайне непристойным уже и сам факт того, что молодые девушки, невинные великие княжны ухаживают за мужчинами, касаясь их обнаженных тел во время хирургических операций и перевязок. Показательно, что сама царица на некоторые операции не брала дочерей, более того, она требовала, чтобы и другие молодые сестры милосердия также в определенные моменты покидали операционную. 20 ноября 1914 года императрица Александра Федоровна писала царю:

Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными ранами… они едва ли останутся «мужчинами», так все пронизано пулями, быть может, придется все отрезать, так все почернело, но я надеюсь, что удастся спасти, – страшно смотреть, – я все промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазелином, подвязала, перевязала – все это вышло вполне удачно, – мне приятнее осторожно делать подобные вещи самой под руководством врача. Я сделала три подобных перевязки, у одного была вставлена туда трубочка. Сердце кровью за них обливается, – не стану описывать других подробностей, так как это грустно, но, будучи женой и матерью, я особенно сочувствую им. Молодую сестру (девушку) я выслала из комнаты – M-lle Анненкова несколько старше ее, молодой врач такой милый 832 .

Общественное мнение не было точно осведомлено о том, каковы медицинские обязанности императрицы и ее старших дочерей, но отсутствие определенной информации компенсировалось порой фантастическими слухами. Во всяком случае, и в глазах многих убежденных монархистов царица иногда теряла свой престиж: «обмывая ноги солдатам», она утрачивала в их глазах свою царственность, снисходила на степень простой «сестрицы», а то и госпитальной прислужницы. Об этом писалось в цитировавшихся выше мемуарах великой княгини Марии Павловны младшей. Некоторые же придворные дамы, если верить свидетельствам информированных современников, открыто заявляли: «Императрице больше шла горностаевая мантия, чем платье сестры милосердия» 833 .

Даже преданный памяти царицы граф В.Э. Шуленбург полагал, что в своем госпитале царица, стремящаяся быть «простой» медицинской сестрой, держала себя «слишком уж просто», что наносило известный ущерб ее достоинству императрицы: «Она хотела быть в лазарете простой сестрой милосердия. Ее Величество держала Себя в операционной Дворцового Госпиталя слишком просто; доктор лазарета, княжна Гедройц, вполне обнаружившая себя с первых же дней революции, держала себя почти вызывающе начальническим образом. Между операциями или сложными перевязками княжна Гедройц, сидя, обращалась к Императрице: “Передайте мне папиросы… дайте мне спички”, и Ее Величество покорно все исполняла» 834 .

О подобной негативной реакции на новый образ императрицы «светской черни» и простого народа с возмущением писала впоследствии и близкая к царице Л. Ден, сама носившая форму сестры милосердия. Ее симпатии, однако, целиком были на стороне императрицы:

Общество тотчас осудило этот благородный порыв царской семьи. Дескать, императрице Всероссийской не пристало работать сестрой милосердия. <…> Она продолжала нести свой крест, хотя то, что было достойно похвалы в других, считалось в ее случае грехом. Да не упрекнут меня в злопамятстве, но я должна с грустью отметить тот факт, что все слои русского общества начиная от князя и кончая крестьянином неизменно проявляли свою враждебность по отношению к собственной императрице. …Возможно, государыня не сумела понять склад ума русского крестьянина. Будучи беспристрастным наблюдателем, я склонна думать, что именно так оно и было. Когда она надела платье общины Красного Креста – символа всемирного Братства Милосердия, простой солдат увидел в эмблеме Красного Креста лишь признак утраченного ею достоинства императрицы Всероссийской. Он испытывал потрясение и смущение, когда она перевязывала его раны и выполняла чуть ли не черную работу 835 .

С другой стороны, генерал А. Спиридович в своих воспоминаниях утверждал, что прежде всего не «светская чернь», а «простой народ» отказывался воспринимать новый образ царицы:

Но вот, чего не понимал простой народ – это опрощения Царицы, переодевания Ее в костюм сестры милосердия. Это было выше его понимания. Царица должна быть всегда Царицей. И неудивительно, что в толпе одного чисто русского города бабы, видя Государыню в костюме сестры милосердия, говорили: «То какая же это Царица, нет, это сестрица». Именно этот костюм советовала Ее Величеству Ее подруга Вырубова, воображая, что она знает русский народ и его взгляды 836 .