Чтение онлайн

Но сейчас другие времена. И колхозы другие. А суды над председателями продолжаются. В декабре 1999 года подписан договор о союзе России и Белоруссии. Подписан и ратифицирован Думой. Когда я смотрел репортаж об этом, мне вспомнилась судьба Василия Старовойтова, председателя колхоза из Белоруссии. Василий Старовойтов — символ колхозного строя, дважды Герой Социалистического Труда. Его колхоз «Рассвет» был процветающим. Маяком, как говорили в советские времена.

Наступили новые времена. Старовойтов предпринял в хозяйстве кардинальные реформы. Его хозяйство безбоязненно перешло на рыночные рельсы. В «Рассвете» были самые зажиточные крестьяне Белоруссии.

Неприятности у Старовойтова начались после того, как он отказался поддерживать президентскую кампанию Лукашенко. Мотивировал так: «Молод еще, чтобы страной управлять». И мгновенно на Старовойтова заводится уголовное дело. 74-летнего старика бросают в тюрьму, у него резко ухудшается зрение, в камере он переносит микроинфаркт. Добили заслуженного человека.

Будь жив Худенко или Снимщиков, им и сегодня пришлось бы несладко. Даже и в России. Система по-прежнему давит на селе инициативных выдумщиков. Мне профессор Белкин сказал: «Такие, как Худенко и Снимщиков, не дали превратиться русским в ускомчел». Увидев мой недоуменный взгляд, расшифровал: «Ускомчел — это усовершенствованный коммунистический человек». Может, и так. Но злобность к тем, кто успешно хозяйствует на земле, по-прежнему вовсю пузырится. Фермерские хозяйства жгут, фермеров выживают, бывает, что им приходится с оружием в руках защищать свое хозяйство.

Гляжу на мужиков — и жалость к ним. Нет у них чувства собственного достоинства, но есть желание проломить голову начальству.

И опять о поездке в Воронежскую область. О мертвых — или приятное слово, или ни звука. А если земля мертвая? Люди на ней живые, но в то же время и мертвые — по устремлениям, по тому, как покорно и безропотно со всем соглашаются: мол, так и надо. То, что я увидел в центре России, способно довести до умопомрачения. Знаешь, что в стране разруха, что село в упадке, но чтобы до такой степени безжизненности довести самые плодородные в мире земли — это надо крепко постараться.

Бывший военный пилот, а ныне сельский предприниматель Василий Болтенков привез меня на гигантский свинокомплекс — корпуса брошены, разграблены. Двигаем дальше. «Видите — картофелеуборочный комбайн? — показывает Болтенков на скелет железного динозавра у дороги. — Ни часу не работал. Раскурочен». Приехали на зерноток — разграблен. Винзавод: «еще недавно здесь стояли огромные дубовые бочки и емкости из нержавейки», — говорит Болтенков. Теперь — пустой гулкий корпус. Комплекс «Сельхозтехники» — вынесено все, что плохо и что хорошо лежало. Молокозавод — не успели (или не сумели?) только кафель со стен сковырнуть. Установки травяной муки — только железные остовы. Элеватор — не сдались только стены. И всюду тучи брошенной техники: трактора, которые никогда не будут пахать, комбайны, которые не будут собирать урожай, сеялки, бороны, культиваторы…

Апокалипсис. Фильм Тарковского «Сталкер». Россия не во мгле, а во тьме, густой, как деготь. Смотрю на разрушенные, разграбленные объекты и чувствую, как растет чувство растерянности, недоумения, переходящее в озлобленность: да какой же враг надругался над русской землей?!

«Враг этот — мы», — прописывает Болтенков давно известную истину.

Самое трагичное: брошена земля. Плодороднейшая земля. Земля, которой завидуют в других странах. Земля, которая у умных людей давала бы по 100 центнеров с гектара. Земля, способная накормить весь русский народ, и еще другим бы хватило. Во время поездки в Воронежскую область каждый собеседник торжественно напоминал мне: кубический метр местного чернозема находится в Париже — как эталон. Но, когда видишь пустые, незасеянные поля, — вместо гордости печаль и отчаяние вламываются в сердце. Доходов нет, капиталов нет, продукции нет, и взамен этого громадные пространства никому не нужной земли. Мы бедны, все у нас идет не так, а между тем поезжайте в любую сторону, посмотрите, какие просторы лежат необработанные, заросшие будылем, лозняком и всякой дрянью.

«Если б была война, — говорит Болтенков, — мы бы жизни клали за эту землю. А тут в мирное время без всякой войны…»

Приехали в колхозную бригаду. Летняя кухня, сараи, ремонтная мастерская. Асфальт кончается метрах в пятидесяти от мастерской, дальше несусветная грязь. Почему за десятки лет не могли довести асфальт до ворот? Увязая в черноземе, пробрались к группе пейзан, которые грелись на солнышке. Грязные телогрейки, обветренные лица, угрюмое выражение глаз. Унылая обреченность во взгляде, в позах, в том, как говорят. Представляюсь. «Корреспондент, значит. Московские газеты лучше, — сказал один из мужиков. — Они не рвутся, когда махорку в них заворачиваешь. Местная рвется». Не подумайте, что это ирония, они люди земные, прессу оценивают по степени ее приспособляемости к своим потребностям. На сигареты давно нет денег, курят самосад. «Я в день зарабатываю шесть рублей, — разъясняет работяга. — На сигареты не разбежишься».

Мы беседовали около часа — и ни одни из них не поднялся и не сказал: пора, ребята, весенний день кормит. И немало встретилось таких греющихся или вяло копошащихся в технике колхозников. А разговор заведешь, спросишь, как живут, — сразу тон появляется требовательный: мол, спонсор (какой? кто конкретно? — не уточняют) должен трактора дать, комбайны прислать, опять же деньги выделить. А у меня мысль: даже если им и дадут, то нет уверенности, что они начнут работать. Десятилетиями капитал исчезал в прожорливой бездне, именуемой сельским хозяйством, с чего вдруг сейчас он сам собой начнет преумножать богатства земли русской?

Гляжу на мужиков — и жалость к ним. Нет у них чувства собственного достоинства, но есть желание проломить голову начальству. Жалко их, на них обрушились бессмысленные реформы, и в то же время и они виноваты, что на их земле разруха. Директор местной «Сельхозтехники» довел до состояния нуля преуспевающий комплекс и уволился. В соседнем колхозе его тут же избрали председателем. Избрали те, кто с садистским наслаждением кроет президентскую власть. Они не понимают, что происходит, не могут разобраться в причинах и следствиях. Для них все беды — из Москвы.

Но не все, не все безнадежно. Помните, что одним из этапов экспериментаторства Худенко был совхоз «Ручьи» в Ленинградской области? Его оттуда выжили. Но, видимо, оставил он там след в сердцах людей, потому и не умерло его дело. «Ручьи» сегодня процветают. Правда, называются они теперь акционерным обществом. В «Ручьях» в 1992 году каждый крестьянин стал собственником всего, что ему было положено по указам президента и другим федеральным правовым актам, обеспечивающим аграрную реформу. Каждый получил земельную долю, а также имущественный пай. Получил и третье, не менее важное, — право свободно распоряжаться обретенными благами. И такие сразу чудеса стали твориться в «Ручьях»: народ заработал! Вот что главное: стал вкалывать! То есть было реализовано то, чего и добивался Худенко в Акчи.

Не зря он бился и умер.

Александр Солженицын после выхода из лагеря в 1953 году был отправлен в ссылку в казахстанский поселок Кок-Терек. Там он начал писать. Рукописи, хоронясь от подозрительного глаза, фотографировал. Пленки вкладывал в конверты, а конверты заделывал в книжные обложки, для чего у другого ссыльного обучился переплетному мастерству. На конвертах был начертан адрес, ясный и исчерпывающий: Соединенные штаты Америки, ферма Александры Львовны Толстой. Солженицын больше никого не знал на Западе, но был уверен, что дочь Толстого не уклонится от помощи потенциальному лауреату Нобелевской премии. Проблема за малым: как незаметно передать книгу иностранцу. В Кок-Терек они, понятно, не заглядывали, а ссыльному доступ в Москву был заказан.

Солженицын и не подозревал, что в то же самое время похожие планы — отправить на Запад весть о себе — вынашивал и полковник Главного разведывательного управления Генштаба вооруженных сил СССР Олег Владимирович Пеньковский. Но ему было проще, чем Александру Исаевичу, он обитал в Москве, а не в казахской глуши. Адресат полковник выбрал иной: он намеревался передать свое сочинение Аллену Даллесу, директору Центрального разведывательного управления США. Послание тоже заложил в конверты, толстые и увесистые. Отметим, что в конвертах были не его собственные сочинения, а произведения других умов — чертежи ракет, их характеристики, инструкции по запуску и наведению на цель. Как и Солженицын, Пеньковский также столкнулся с немалыми трудностями, пока его послание не достигло адресата.