Бывают дни – с землею точно спаян,Так низок свод небесный, так тяжел,Тоска в груди проснулась, как хозяин,И бледный день встает, с похмелья зол,И целый мир для нас одна темница,Где лишь мечта надломленным крыломО грязный свод упрямо хочет биться,Как нетопырь, в усердии слепом.Тюремщик – дождь гигантского размераЗадумал вас решеткой окружить,И пауков народ немой и серыйПод черепа к нам перебрался жить…И вдруг удар сорвался как безумный, –Колокола завыли и гудят,И к облакам проклятья их летятВатагой злобною и шумной.И вот… без музыки за серой пеленойРяды задвигались… Надежда унывает,И над ее поникшей головойСвой черный флаг Мученье развевает…
Слепые
О, созерцай, душа: весь ужас жизни тутРазыгран куклами, но в настоящей драме.Они, как бледные лунатики, идутИ целят в пустоту померкшими шарами.И странно: впадины, где искры жизни нет,Всегда глядят наверх, и будто не проронитЛуча небесного внимательный лорнет,Иль и раздумие слепцу чела не клонит?А мне, когда их та ж сегодня, что вчера,Молчанья вечного печальная сестра –Немая ночь ведет по нашим стогнам шумнымС их похотливою и наглой суетой, –Мне крикнуть хочется – безумному безумным:«Что может дать, слепцы, вам этот свод пустой?»
Смерть Сигурда
Сигурда больше нет, Сигурда покрываетОт ног до головы из шерсти тяжкий плат,И хладен исполин среди своих палат,Но кровь горячая палаты заливает.И тут же, на земле, подруги трех царей:И безутешная вдова его Гудруна,И с пленною женой кочующего гуннаЦарица дряхлая норманнских рыбарей.И, к телу хладному героя припадая,Осиротевшие мятутся и вопят,Но сух и воспален Брингильды тяжкий взгляд,И на мятущихся глядит она, немая.Вот косы черные на плечи отвелаГерборга пленная и молвит: «О царица,Горька печаль твоя, но с нашей не сравнится:Еще ребенком я измучена была…Огни костров лицо мое лизали,И трупы братние у вражеских стремянПри мне кровавый след вели среди полян,А свевы черепа их к седлам привязали.Рабыней горькою я шесть ужасных летУ свева чистила кровавые доспехи:На мне горят еще господские утехи –Рубцы его кнута и цепи подлый след».Герборга кончила. И слышен плач норманнки:«Увы! тоска моя больней твоих оков…Нет, не узреть очам норманнских берегов,Чужбина горькая пожрет мои останки.Давно ли сыновей шум моря веселил…Чуть закипит прибой, как ветер встрепенутся,Но кос моих седых уста их не коснутся,И моет трупы их морей соленый ил…О жены! Я стара, а в ком моя опора?В дугу свело меня, и ропот сердца стих…И внуки нежные – мозг из костей моих –Не усладят – увы – слабеющего взора»…Умолкла старая. И властною рукойБрингильда тяжкий плат с почившего срывает.И десять уст она багровых открываетИ стана гордого чарующий покой.Пускай насытят взор тоскующей царицыТе десять пылких ран, те жаркие пути,Которыми душе Сигурдовой уйтиСудил кинжал его сокрытого убийцы.И, трижды возопив, усопшего зоветГудруна: «Горе мне, – взывает, – бесталанной,Возьми меня с собой в могилу, мой желанный,Тебя ли, голубь мой, любовь переживет?»Когда на брачный пир, стыдливую, в убореИз камней радужных Гудруну привели,Какой безумный день мы вместе провели…Смеясь твердила я: «О! с ним не страшно горе!»Был долог дивный день, но вечер не погас –Вернулся бранный конь – измученный и в мыле,Слоями кровь и грязь бока ему покрыли,И слезы падали из помутневших глаз.А я ему: «Скажи, зачем один из сечиУшел, без короля?» Но грузно он упалИ спутанным хвостом печально замахал,И стон почудился тогда мне человечий.Но Гаген подошел, с усмешкой говоря:«Царица, ворон твой, с орлом когда-то схожий,Тебе прийти велел на горестное ложе,Где волки лижут кровь убитого царя».«О будь же проклят ты! И, если уцелею,Ты мне преступною заплатишь головой…А вы, безумные, покиньте тяжкий вой,Что значит ваша скорбь пред мукою моею?»Но в гневе крикнула Брингильда: «Все молчать!Чего вы хнычете, болтливые созданья?Когда бы волю я дала теперь рыданью,Как мыши за стеной, вы стали бы пищать…Гудруна! К королю терзалась я любовью,Но только ты ему казалась хороша,И злобою с тех пор горит во мне душа,И десять ран ее залить не могут кровью…Убить разлучницу я не жалела – знай!Но он бы плакать стал над мертвою подругой.Так лучше: будь теперь покинутой супругой,Терзайся, но живи, старей и проклинай!»Тут из-под платья нож Брингильда вынимает,Немых от ужаса расталкивает жен,И десять раз клинок ей в горло погружен,На франка падает она и – умирает.
«Над синим мраком ночи длинной…»
Над синим мраком ночи длиннойНе властны горние огни,Но белы скаты и долина.– Не плачь, не плачь, моя Кристина,Дитя мое, усни.– Завален глыбой ледяною,Во сне меня ласкает он.Родная, сжалься надо мною.Отраден лунною пороюБольному сердцу стон.И мать легла – одна девица,Очаг, дымя, давно погас.Уж полночь бьет. Кристине мнится,Что у порога гость стучится.– Откуда в поздний час?– О, отвори мне поскорееИ до зари побудь со мной.Из-под креста и мавзолеяНесу к тебе, моя лилея,Я саван ледяной.Уста сливались, и лобзанья,Как вечность, долгие, росли,Рождая жаркие желанья.Но близко время расставанья.Петуший крик вдали.Умолк в тумане золотистомКудрявый сад, и птичьим свистомОн до зари не зазвучит;Певуний утомили хоры,И солнца луч, лаская взоры,Струею тонкой им журчит.Уж на лимонные лесаТеплом дохнули небеса.Невнятный шепот пробегаетМеж белых роз, и на газонСквозная тень и мирный сонС ветвей поникших упадает.За кисеею сень чертогаЦаревну охраняла строго,Но от завистливых ночейЭмир таить не видел нуждыТе звезды ясные очей,Которым слезы мира чужды.Аишу-дочь эмир ласкал,Но в сад душистый выпускалЛишь в час, когда закат кровавыйХолмов вершины золотит,А над Кордовой среброглавойУж тень вечерняя лежит.И вот от мирты до жасминаОднажды ходит дочь Эддина,Она то розовую ножкуВ густых запутает цветах,То туфлю скинет на дорожку,И смех сверкает на устах.Но в чащу розовых кустовСпустилась ночь… как шум листов,Зовет Аишу голос нежный.Дрожа, назад она глядит:Пред ней, в одежде белоснежнойИ бледный, юноша стоит.Он статен был, как Гавриил,Когда пророка возводилК седьмому небу. Как сиянье,Клубились светлые власы,И чисто было обаяньеЕго божественной красы.В восторге дева замирает:«О гость, чело твое играет,И глаз лучиста глубина;Скажи свои мне имена.Халиф ли ты? И где царишь?Иль в сонме ангелов паришь?»И ей с улыбкой – гость высокий:«Я – царский сын, иду с востока,Где на соломе свет узрел…Но миром я теперь владею,И, если хочешь быть моею,Я царство дам тебе в удел».«О, быть с тобою – сон любимый,Но как без крыльев улетим мы?Отец сады свои хранит:Он их стеной обгородил,Железом стену усадил,И стража верная не спит».«Дитя, любовь сильнее стали:Куда орлы не возлетали,Трудом любовь проложит след,И для нее преграды нет.Что не любовь – то суета,То сном рожденная мечта».И вот во мраке пропадаютДворцы, и тени сада тают.Вокруг поля. Они вдвоем.Но долог путь, тяжел подъем…И камни в кожу ей впились,И кровью ноги облились,«О, видит Бог: тебя люблю я,И боль, и жажду, все стерплю я…Но далеко ль идти нам, милый?Боюсь – меня покинут силы».И вырос дом – черней земли,Жених ей говорит: «Пришли.Дитя, перед тобой – ЛовецОткрытых истине сердец.И ты – моя! Зачем тревога?Смотри – для брачного чертогаРубины крови я сберегИ слёз алмазы для серег;Твои глаза и сердце сноваМеня увидят, и всегдаСреди сиянья неземногоМы будем вместе… Там…» – «О да», –Ему сказала дочь эмира –И в келье умерла для мира.
«Пускай избитый зверь, влачася на цепочке…»
Пускай избитый зверь, влачася на цепочке,Покорно топчет ваш презренный макадам,Сердечных ран своих на суд ваш не отдам,Принарядивши их в рифмованные строчки.Чтоб оживить на миг огонь заплывших глаз,Чтоб смех ваш вымолить, добиться сожаленья,Я ризы светлые стыда и вдохновеньяПред вами раздирать не стану напоказ.В цепях молчания, в заброшенной могилеМне легче будет стать забвенной горстью пыли,Чем вдохновением и мукой торговать.Мне даже дальний гул восторгов ваших жуток –Ужель заставите меня вы танцеватьСредь размалеванных шутов и проституток?
Последнее воспоминание
Глаза открыты и не видят… Я – мертвец…Я жил… Теперь я только падаю… Паденье,Как мука, медленно и тяжко, как свинец,Воронка черная без жалоб, без бореньяВбирает мертвого. Проходят дни… года,И ночь, и только ночь, без звука, без движенья.Я понимаю всё… Но сердце? И сюдаСхожу ли стариком иль пору молодуюПокинул… и любви сияла мне звезда?..Я – груз, и медленно сползаю в ночь немую;Растет, сгущается забвенье надо мной…Но если это сон?.. О нет, и гробовуюЯ помню тень, и крик, и язву раны злой…Всё это было… и давно… Иль нет? Не знаю…О ночь Небытия! Возьми меня… я твой…Там… сердце на куски… Припоминаю.
Из стихотворения «Призраки»
1
С душой печальною три тени неразлучны,Они всегда со мной, и вечно их полетПронзает жизни сон, унылый и докучный.С тоской гляжу на них, и страх меня берет,Когда чредой скользят они безгласны,И сердце точит кровь, когда их узнает;Когда ж зеницы их в меня вопьются властно,Терзает плоть мою их погребальный пыл,Мне кости леденит их пламень неугасный.Беззвучно горький смех на их устах застыл,Они влекут меня меж сорных трав и терний:Туда, под тяжкий свод, где тесен ряд могил…Три тени вижу я в часы тоски вечерней.
2
Уста землистые и длани ледяные, –Но не считайте их за мертвецов.Увы! Они живут, укоры сердца злые!О, если бы я мог развеять тучи снов,О, если б унесла скорее месть забвеньяЦветы последние торжественных венцов!Я расточил давно мне данные куренья,Мой факел догорел, и сам алтарь, увы!В пыли и копоти лежит добычей тленья.В саду Божественном душистой головыЛилее не поднять, – без страсти, без желанийТам влагу выпили, там корни выжгли вы,Уста землистые и ледяные длани.
3
Но что со мной? О нет… Теней светлеют вежды!Я солнце, я мечту за ними увидал:В какой блаженный хор слились вокруг Надежды!О вы, которых я безумно так желал!Кого я так любил, коль это ваши тени,Отдайте счастья мне нетронутый фиал!За робкую любовь, за детский жар молений,О, засияйте мне, лучи любимых глаз,Вы, косы нежные, обвейте мне колени!Нет! Ночь… Всё та же ночь. Мираж любви погас,И так же, с сумраком таинственно сливаясь,Три тени белые в немой и долгий часМне сердце леденят, тоской в него впиваясь…1902
Огненная жертва
С тех пор, как истины прияли люди свет,Свершилось 1618 лет.На небе знойный день. У пышного примасаГостей по городу толпится с ночи масса;Слились и яркий звон, и гул колоколов,И море зыблется на площади голов,По скатам красных крыш и в волны злато льется,И солнце городу нарядному смеется,На стены черные обители глядит,Мосты горбатые улыбкой золотит,И блещет меж зубцов кривых и старых башен,Где только что мятеж вставал и зол, и страшен.Протяжным рокотом, как гулом вешних вод,Тупик, и улицу, и площадь, и проход,Сливаясь, голоса и шумы заливают,И руки движутся, и плечи напирают.Всё в белом иноки: то черный, то седой,То гладко выбритый, то с длинной бородой,Тонсуры, лысины, шлыки и капюшоны,На кровных скакунах надменные бароны,Попоны, шитые девизами гербов,И ведьмы старые с огрызками зубов…И дамы пышные на креслах и в рыдванах,И белые брыжи на розовых мещанах,И винный блеск в глазах, и винный ароматМеж пестрой челяди гайдучьей и солдат.Шуты и нищие, ханжи и проститутки,И кантов пение, и площадные шутки,И с ночи, кажется, все эти люди тут,Чтоб видеть, как живым еретика сожгут,А с высоты костра, по горло цепью скручен,К столбу дубовому привязан и измучен,На море зыбкое взирает еретик,И мрачной горечью подернут строгий лик.Он видит у костра безумных изуверов,Он слышит вопли их и гимны лицемеров.В горячке диких снов воздев себе венцы,Вот злые двинулись попарно чернецы;Дрожат уста у них от бешеных хулений,Их руки грязные бичуют светлый гений,Из глаз завистливых струится темный яд:Они пожрать его, а не казнить хотят.И стыдно за людей прикованному стало…Вдруг занялся огонь, береста затрещала,Вот пурпурный язык ступни ему лизнулИ быстро по пояс змеею обогнул.Надулись волдыри и лопнули, и точноНазревшей мякотью плода кто брызнул сочной.Когда ж огонь ему под сердце подступил,«О Боже, Боже мой!» – он в муках возопил.А с площади монах кричит с усмешкой зверской:«Что, дьявольская снедь, отступник богомерзкий?О Боге вспомнил ты, да поздно, на беду.Ну, здесь не догоришь – дожаришься в аду».И муки еретик гордыней подавляя,И страшное лицо из пламени являя,Где кожу черную кипящий пот багрил,На жалком выродке глаза остановилИ словом из огня стегнул его, как плетью:«Холоп, не радуйся напрасно… междометью!»Тут бешеный огонь слова его прервал,Но гнев и меж костей там долго бушевал…
Явление божества
Над светлым озером Норвегии своейОна идет, мечту задумчиво лелея,И шею тонкую кровь розовая ейЛуча зари златит среди снегов алее.Берез лепечущих еще прозрачна сень,И дня отрадного еще мерцает пламя,И бледных вод лазурь ее качает тень,Беззвучно бабочек колеблема крылами.Эфир обвеет ли волос душистых лен,Он зыбью пепельной плечо ей одевает,И занавес ресниц дрожит, осеребренПолярной ночью глаз, когда их закрывает.Ни тени, ни страстей им не оставят дни,Из мира дольнего умчались их надежды:Не улыбалися, не плакали они,И в голубую даль глядят спокойно вежды.И страж задумчивый мистических садовС балкона алого следит с улыбкой нежнойЗа легким призраком норвежских береговСреди бессмертных волн одежды белоснежной.17—19 января 1901Царское Село