Чтение онлайн

– Непутевая ты моя…

Женя, по-видимому, уже спала.

Саша вскоре уснула тоже.

Обе, несмотря на благие намерения, разоспались и встали поздно – хотя надобности спешить не было: ни той, ни другой не нужно было идти на занятия*, гостей Прозоровы не ждали и ничего срочного по хозяйству Серафима Афанасьевна не затевала.

Саша встала первой и осторожно разбудила подругу. Женя пошевелилась, и под ней хрустнул вчерашний прямоугольник письма; но она встала с усталой улыбкой, как будто и не было ничего.

– С добрым утром, Саша.

Они по очереди умылись над большим рукомойником в ванной. Саша надела вчерашнее шелковое темное платье, достаточно приличное, чтобы показаться перед мадам Прозоровой, давно и хорошо знавшей ее. Женя же надела легкий утренний халат, волосы подобрав лентой на затылке и скрепив гребешком надо лбом. Отец уже должен был давно уйти на службу, и можно было держаться свободно.

– С добрым утром, - приветствовала Сашу и Женю Серафима Афанасьевна; Женя почувствовала и привычное облегчение, и неловкость, поглядев на материнское черепаховое пенсне. Ей показалось, что мать, пристально смотревшая на нее сквозь свои стекла, что-то заподозрила.

– Ты хорошо спала, Евгения? – спросила мать. Женя улыбнулась ее строгости.

– Хорошо, мама.

Она опустила глаза и пригладила рукой карман, оттопыренный письмом.

– Ты сегодня будешь мне нужна, - сказала мадам Прозорова, когда подруги уселись за стол в гостиной. – Дуня с утра уехала домой, у нее в семье несчастье.

У Жени захолонуло сердце.

– Что?..

Перед глазами, помимо воли, возникли строки из ночного страстного и страшного письма. Хотя к их прислуге Авдотье Василий Морозов не мог иметь никакого отношения…

– Что случилось у Дуни? – повторила Женя.

– Ничего, что имело бы к тебе отношение, - строго и удивленно сказала мать, наблюдавшая за ее лицом. – Но ты будешь мне нужна весь день. Отпусти Александру, ее наверняка ждут собственные домашние дела.

Женя кивнула.

– Мама…

– Что, Евгения?

Женя хотела спросить, не слышала ли мать чего-нибудь ночью, не взломал ли кто-нибудь дверь; и только в последнюю минуту спохватилась. Сказать такое было бы невообразимо глупо. Конечно, все спокойно! Иначе мать первая забила бы тревогу!

– Ах, ничего, мама. Я стала слишком… впечатлительна, - ответила Женя.

Серафима Афанасьевна смерила ее настороженным и недовольным взглядом, потом покачала головой, но промолчала. Мать никогда не была близка Жене; впрочем, та никогда и не делала попытки с нею сблизиться.

Саша и Женя молча допили чай со сливками и сухарями; потом Саша первая поднялась, стараясь вежливо и бодро улыбаться.

– Благодарю вас за гостеприимство, Серафима Афанасьевна. Мне и вправду пора, вы были так добры, что напомнили.

Госпожа Прозорова суховато рассмеялась и, как ни странно, показалась при этом добрее.

– Я вовсе не хотела отделаться от тебя, Саша. Я ее хочу в чувство привести, - она энергично кивнула на дочь, и Саша на мгновение испугалась, что они с Женей раскрыты. Но Серафима Афанасьевна подразумевала, конечно, другое – то же, что и всегда.

Женя была “неудачная”.

– Я провожу Сашу, - сказала Женя, проглотив обиду; она встала из-за стола и посмотрела на Серафиму Афанасьевну.

Мать спокойно кивнула.

– Идем, - Женя так же сухо, как мать говорила с ней самой, пригласила Сашу следовать за собой и быстро направилась из гостиной в прихожую.

Она сама не знала, отчего так спешит: посмотреть на дверь?

Дверь была закрыта. Конечно! Как глупо!

“Дуня же уехала, - сообразила Женя, уже очутившись около двери и проведя рукой по закрытому замку. – За ней закрыли дверь или она сама заперла! И папа уходил из дома! Ах, надо было ночью все проверить – дура!..”

Почему она не подумала о том, чтобы проверить входную дверь, ночью, найдя у подножия чердачной лестницы письмо от Василия?

“Я думала… думала, что за этим кроется что-то сверхчувственное. Что-то фантастическое, - проплывало в голове у Жени, с тоской смотревшей на свою надежную, обыкновенную дверь.

Теперь об этой двери никого не спросишь!

“Может быть, Дуня нашла ее открытой, но не задумалась над этим – раз у нее самой случилась беда, - подумала Женя. – А если и так! Наверное, мы сами забыли запереться! Дура несчастная!”

– Женька, ты что? – тихо окликнула ее Саша, с тревогой наблюдавшая за Жениными манипуляциями.

– Ничего. В глупости своей убеждаюсь, - ответила Женя.

Она вымученно улыбнулась Саше, потом отперла дверь.

– До свидания.

– Ты… правда ничего?

Саша посмотрела на карман Жениного халата, в котором лежало письмо от “поклонника”, потом подняла глаза.

Женя смотрела на нее с вызовом.

– Ты дала слово, - напомнила она.

Саша кивнула, потом отвернулась и направилась прочь – как-то печально, неуверенно, против обыкновения. Ее снедала тревога. Женя хотела бы облегчить эту тревогу, но не могла… она была обязана разобраться в ночном происшествии своими силами, не привлекая власти или общественность.

– Женя! – позвал ее из гостиной властный, встревоженный мамин голос. – Евгения!

– Иду!

В конце концов мама предоставит ее самой себе – хотя бы на какое-то время. Спеша на зов Серафимы Афанасьевны, Женя еще раз разгладила письмо в кармане. Письмо это было необыкновенно – более, чем хулиганская выходка или даже покушение на ее честь.

Мать отпустила Женю вечером, наказав еще “не болтаться без дела”. Конечно, Серафиму Афанасьевну тоже беспокоили спиритические увлечения их “кружка”. Сама госпожа Прозорова этих увлечений не разделяла – она во всем была солидарна с мужем, когда-то пересказавшим ей “суждение о спиритизме” великого Менделеева.

“Спиритизм выражает недовольство, неудовлетворение отвлечёнными понятиями философии и нравственности; говоря о духах философы доказывали существование, бытие сверхъестественного мира, а спириты этот мир спустили на землю, показывают за грош, должны доказывать материальность духов”, - писал великий химик в ответ на письмо некоей “Матери семейства”, обвинившей его в “грубом материализме”.

Женя Прозорова была знакома с этим суждением, но не видела в словах Менделеева решительно ничего, что доказывало бы обратное – “нематериальность духов”, как это было бы желательно многим.