Чтение онлайн

И француза несет и сносит, и он всего лишь щепка, а Женщина — волна, но щепок много разных, и на его месте могла бы быть другая какая-нибудь щепка, и его почти не слышно из-за шума воды, только обрывки фраз долетают — когда мой отец жил в ашраме Раджнеша… vachement bon4.. [18] мой друг тоже физик, но он падок на шлюх… и это так ужасно, как много русских проституток в Европе… я встретил женщину, о которой мечтал всю жизнь… а вот это фотографии Исландии… vieux con [19] … ты должна понимать, что это у нас не просто так, а серьезно… как жаль, что ты заболела и не проводишь меня… я позвоню… я тебя…

А она не заболела. Она наврала. Но есть вранье, и есть ложь. И лгать стоит только сильному противнику, и тогда ложь — Событие. Можно солгать — и умереть. Или убить. А от вранья в тебе ничего не меняется. Ни убывает, ни прибывает. Но как объяснить французу, что все дело — в снах. Что первый сон приснился Женщине накануне того дня, когда они не встретились. Она едет с Мужчиной на машине. Он очень зол. Она никогда не видела его таким. Они молчат. Вокруг темно, видно только дорогу в свете фар, но темнота не просто черная, а антрацитовая, с фиолетово-красными и оранжевыми тенями, и живая. Вдруг он резко тормозит у обочины и замирает неподвижно, глядя прямо перед собой. И это длится бесконечно, невыносимо, невозможно долго. И Женщина понимает во сне, что это сон, и если он сейчас не заговорит, не посмотрит на нее, она расплющится и задохнется от его злости, и уже не проснется. И ее все сильнее вдавливает в сидение и парализует, и откуда-то сверху на капот прыгает черная кошка, и делает сальто-мортале, и пялится желтыми зрачками сквозь лобовое стекло. И воздух становится ватным и рыхлым. И кажется, что все звуки умерли. Не слышно даже, как работает мотор. И вдруг Мужчина произносит, по-прежнему глядя в никуда, не двигаясь, медленно и тяжело, не открывая рта, а как будто его слова материализуются и перетекают из него в Женщину: «Ты будешь только со мной. Больше ни с кем. Никогда». И кошка на капоте бесстыдно задирает хвост и выгибается, демонстрируя свою задницу. Ну могла ли Женщина после этого не переспать с французом? А второй сон приснился ей за три дня до отъезда француза. Она опять едет с Мужчиной на машине. И сначала они едут по городу, и она понимает, что это Москва. Не узнает улицы или дома, а именно понимает. И Мужчина улыбается ей и гладит ее по голове. И дорога становится грунтовой, уходит в переулок между двумя кирпичными домами, и дома сначала нормальные, с окнами, балконами, но как-то незаметно перерастают в скалы, образуя узкий каньон. Машина едет какое-то время по этому каньону и вдруг выезжает на берег не то моря, не то океана. И здесь уже нет осени, а есть песок, и солнце, и вода, правда, все это немного утрировано, слишком красиво, но не вызывает никакой тревоги, а приглашает людей присоединиться к этому совершенству. И Женщина спрашивает Мужчину, что это за место, и он отвечает ей, что это Московское море, но о нем почти никто не знает, и дорога к нему появляется очень редко. Им очень повезло. И Женщина вдруг ощущает такой огромный прилив нежности, что у нее кружится голова и она теряет сознание, и когда она просыпается, она больше ничего не помнит, но нежность все еще разлита в ней, и она смотрит на француза с изумлением и досадой и не может сообразить, откуда он взялся. И она одевается и уходит. И знает, что больше не увидит его…

Но как объяснить священнику, что это — не грех? Что нет формального перечня грехов. Что грех — это несовпадение твоей воли с волей Божьей, но где критерий — совпало или не совпало? Что клан сильнее человека и он заглушает волю Божию своей волей. И чтобы вырваться, выпутаться, измениться — нужно все время выпихивать себя в какие угодно другие ситуации — чтобы вырастить внутри себя качества, неподконтрольные клану, и задавить его волю какой-то другой, ему недоступной, неподвластной и непонятной. Нужно уезжать, бросать вещи в сумку и ехать, куда позовут, «..в то время, как кочевники населяют гладкое пространство, метки которого постоянно смещаются вместе с трассой, пространство оседлых народов расчерчено стенами, границами и дорогами. Пространство кочевников — это пространство скорее тактильное, чем визуальное, в противоположность расчлененному пространству Евклида, его нельзя наблюдать извне, скорее оно напоминает звуковую или цветовую гамму…», самый вкусный кофе в кафе на вокзалах и в аэропортах. Нужно говорить на французском, английском, каком угодно — но другом языке, с другими структурами, нужно вступать в «тесные контакты третьего рода» с иноплеменными аборигенами, нужно ходить на буддийские и суфийские медитации. И — не думать хотя бы иногда. И — не понимать, что происходит. И — не оценивать. Но надо ли объяснять? Священник тоже принадлежит клану. Не самому плохому, правда. И его клан вполне устраивает. Ему с кланом надежнее.

И тогда Женщина уедет. — Давай уедем? — Да ты что, я же тебя больше двух дней не выдержу. — Ну что ж, это твои проблемы. Я уезжаю. — А куда ты хочешь уехать? — А какая разница? Я больше, чем на два дня уеду. — Она одна уедет. Вернее, не совсем одна, а как бы, но это не в счет. В Париж уедет, или в Коктебель. Одно и то же. И там, и там — бардак. «Тапира ничем, кроме клубники, не кормить». — «П…ец молотый — 50 тыс. купонов, п…ец горошком — 40 тыс. купонов». — «Сколько стоит портрет? — 500 франков. — А для студентки? — 200 франков. — А для русской? — Русскую студентку он готов рисовать совершенно бесплатно. Chez lui. [20] — Э, нет, monsieur, это будет стоить вам не меньше пятисот франков». — «П…да проявляющаяся — 350 тыс. купонов, п…да гигиеническая — 280 тыс. купонов, п…да розовая — 370 тыс. купонов». — «Если панды нету дома, значит он гуляет в саду». — «Где проходит граница между Планерским и Коктебелем?» — «Евреи — это что-то отдельное». — И она будет снимать комнату за два доллара в сутки у хозяйки-алкоголички. — А где у Вас тут душ? — Че? — Или жить в шестикомнатной квартире за две тысячи долларов в месяц. — Что бы ты хотела посетить в Париже? — Булонский лес, Сен-Дени и зоопарк. — Oh, mon Dieu [21] … И будет просыпаться по утрам из-за крика детей в mаternele [22] по соседству или из-за разговора во дворе: «Да вы не волнуйтесь, просто ваше уголовное дело передано в прокуратуру Феодосии». (Oh, mon Dieu.) И она будет ловить мидий, чтобы варить плов с п…цем горошком, или ее будет ловить мама подруги, чтобы накормить наконец невыносимым французским обедом из шести блюд. — Elle ne mange pas beaucoup. — Oui, je ne bouffe pas comme vous. [23] — Хозяйка-алкоголичка ходит в белых трусах и мужской майке на бретельках. В особо торжественных случаях красит губы фиолетовой помадой. Когда идет на базар, одевает сабо. Утром, опохмеляясь самогоном, жалуется соседу: — Девки, суки, совсем охуели. Ходят на пляже без лифчиков. — Точно, бляди. Не подступишься, — кивает головой сосед и заваливается в кусты, не удержав равновесия. Хозяйка закуривает папиросу «Ялта» и погружается в медитацию. — Французский папа часами сидит в кресле и смотрит в одну точку. Его глаза стекленеют, и он превращается в робота, ожидающего подзарядки. Б Париже он ориентируется с трудом, привыкнув ездить на машине одним и тем же маршрутом, шарахается от клошаров, боится карманников, но настойчиво предлагает свои услуги в качестве провожатого. Приходится теряться. — О, простите, Лувр так велик. Я, наверное, ждала Вас у другого выхода. Mille pardons. [24] — Женщина будет брать из холодильника хозяйки-алкоголички помидоры, но жильцов много, а холодильник — один, и есть всегда хочется только ночью, и не только ей, но и всем остальным жильцам, хранящим свои помидоры, огурцы и персики в хозяйском холодильнике, а пакеты все время путаются. — Вы не видели мои огурцы? — А как они у вас выглядели? — Вы что, издеваетесь? — Возьмите груш! — А это чьи груши? — Эй, груши чьи? Ничьи. Берите. — А это

Чей пакет? — Мой. — Вы уверены? По-моему, это мой недоеденный персик. Как вам не стыдно. — Да подавись ты своим персиком. У меня сливы есть. — Нет, простите. Сливы мои. Я тут даже специально косточку оставил. — Да это не ты оставил, это я полезла вчера ночью в свой пакет, нашла косточку и переложила в другой. — Вы лазили к моим сливам?! — Да посветите кто-нибудь фонариком. — Слышь, братан, у нас там внизу водяра. Передай пару пузырей. — Водка принадлежит бандитам из Киева, чье уголовное дело передано в прокуратуру. — Я тут суп нашел. Это чей суп? Совсем ничей? Кто-нибудь хочет супа? — Le repas sans fromage comme une ros'e sans perfume. [25] — Женщина будет ночью тайком курить в окно и воровать из бара порто, потому что она не может пить ту гадость, которую они называют столовым вином. И ей плевать, что порто — это аперитив, она будет пить его вместо столового вина, и вместо апредижистива, и вместо еды, а все остальное ей претит. — Что ты делала сегодня до обеда? Ты была в Conciergerie? — Где? Ах, Консьержери! Ну да, конечно. — Что там сейчас, гильотина или виселица? — Что-то я есть плохо говорить французский. Что вы спросить? — Она была в зоопарке. Она шлялась по городу. Она перелезла через забор музея Родена и гуляла по саду в обеденный перерыв. Она познакомилась с клошаром (обладателем диплома по философии) недалеко от Palais de Justice. Они пили вино и курили, сидя на траве, и клошар учил ее арго. На прощание утащил русский коробок спичек. Она разговорилась с арабами в маленьком кафе, и они научили ее варить настоящий арабский кофе с пряностями. А Париж похож на кладбище. Париж — памятник закатившейся Европе. Соборы, мосты, сытые ухоженные физиономии, надушенные шейные платки, субтильные мальчики, похожие на девочек и девочки, непохожие на француженок, прустовские «les joies artistiques», [26] интернациональные отары туристов и таблички: здесь жил Мане, здесь творил Модильяни, здесь умер тот, там умер другой, все мертвы, все мертво, стерильная европейская деревня, не забудьте оплатить прикосновение к нашему славному прошлому. Они говорят: «Россия — это потенциальные рынки сбыта. Россия — это возможность выгодных инвестиций». Они брешут. Они сами не понимают, что Россия для них — это новая энергия и свежая кровь. Кто сказал, что Россия — «сырьевой придаток Запада»? Это Запад — денежный придаток России. Но, Боже, почему у них так свободно дышится?!.

И вот бывает — Париж, вечер, кафе, клоун вытворяет немыслимые па на площади у фонтана, и жутко хочется плакать. Или — Коктебель, набережная, фланирующая толпа, приятели-художники, торгующие украшениями из кожи, много вина, мало рассудка, и — по-прежнему хочется плакать. Или — Аттика, маленький отель, прилепившийся к подножию горы, море внизу, развалины пиратской крепости посреди оливковой рощи, котенок, поймавший цикаду и теперь носящийся по террасе со стрекочущей цикадой в зубах и напоминающий автомобиль с моторчиком, и — душат слезы. Или — Москва, Варшава, Питер, Крыжополь — но плакать хочется все равно. Дома, в поезде, в автобусе, в самолете, во сне — разрыдаться, вымыться изнутри, вычистить эти авгиевы конюшни, выплеснуть весь этот хлам и шлаки. Все эти судороги смыслов, объедки воспоминаний, огрызки мест. — Хотеть… Хотеть Мужчина… Хотеть спать Мужчина… Хотеть всегда… Интегрировать ноль бесконечность… Бояться Мужчина не звонить… Бояться звонить не знать что сказать… Бояться не тот мужчина… Не знать кто… Подставлять новый переменная… Подставлять лицо дождь… Минимизировать… Звонить колокольчик… Стучать дверь сосед громко играть музыка… Плохой музыка… Бездуховный… Разобыденствлять ритуал… Очень шибко сильно Дальний Восток однако… Охота и собирательство… Бить барабан—Бить бубен… Бить голова стена—Слышать голова голоса и гудение… Путать слова… Обстоятельства складываться… Зависеть обстоятельства… Отец далеко… Отец наш есть небеса… Имя святится… Царствие приидит… Воля быть яко земля и небеса… Хлеб насущный дать мы днесь… Оставлять наш долги яки мы оставить должники наш… Не вводить искушение… Избавлять от лукавого… Ибо Твой есть царствие сила слава Отец и Сын и Святой Дух… Аминь… Не мочь говорить… Акациевый триптаминовый культ… Товарищ совершать имя товарищи сделка определенный доверенность мочь требовать возмещение произведенный свой счет расход если сделка совершаться необходимый интерес товарищи… Культурошок… Голодать… Видеть насквозь… Разрез вдоль прямая… Причаститься раба Божий… Гулять один… Гулять вечер… Причудливый улочка центр город… Взаимообразно… Осязать речь… Дышать глубоко… Хотеть плакать… Просить прощение… Просить прощение Мужчина деревья кот кактус окно компьютер француз друзья Отец грибы цветы хозяйка-алкоголичка издатель преподаватель песок время родители Теофания французские знакомые клан… Просить за все… Что помнить и не помнить… Простить…

Но мы сильные. Мы не можем себе этого позволить. Что о нас подумают? Мы зарабатываем деньги, кропаем дипломы и диссертации, собираемся поехать в Тибет, в Мексику, на Валаам, уйти в монастырь, ждем звонков, рефлексируем, рассуждаем о смысле и предназначении, ищем новые джинсы, не находим времени встретиться, садимся на диету, выстраиваем социальную ситуацию, суетимся, заплетаем дрэды, участвуем в конгрессах, ищем шторы под цвет глаз, читаем умные книжки, покупаем молоко, переписываем последний фильм Тарантино, заводим будильник, курим марихуану, впадаем в истерику из-за отключенного телефона, боремся за место под Солнцем (я противопоставлюсь, я согласна на место под Луной, кому-нибудь еще нужно? никому? тогда это будет только мое место, merci beaucoup), учим санскрит, обеспокоены состоянием здоровья президента, жаждем признания, занимаемся у-шу и тайцзы-цюань, не высыпаемся, сходим с ума, смотрим боевики, экономим, удаляем аппендицит и гланды, коллекционируем нэцке, трахаемся, цитируем Боэция, Абеляра, Гваттари, гуру, лечимся у экстрасенсов, тратим по три часа на дорогу, занимаемся шейпингом, вызываем сантехников, плетем интриги, исповедуемся перед Пасхой, пьем, рожаем детей, ожидаем грядущей синхронизации галактической оси, предсказанной в хрониках майя, обожаем Диззи Гиллеспи, не прислоняемся к дверям, умираем. И не понимаем, что в жизни бывают, может быть, одна-две настоящих встречи. Когда внутри раскрывается бездна и надо не испугаться, и шагнуть, и провалиться. Но мы слишком заняты. Мы все — Бодхисаттвы. Мы озабочены судьбами наших кланов. К черту нирвану. Мы — остаемся. V — А ты, когда секса нет, лучше пишешь или хуже? — Хуже. — А до меня ты как писала? У тебя до меня кто-то был? — Иногда был, потом не был, потом вроде как был, но не у меня, а потом не у меня не был. И я всегда знала, что тебя встречу, и писала авансом. Как будто ты уже есть. — А ты сделай вид, что меня нет, и пиши авансом. По будням. — Лучше ты сделай вид, что будней нет.

Но будни есть. И с каждым днем их становится все больше и больше, а выходных все меньше. И остается один только будний день. И это даже не пятница, когда ты звонишь, чтобы мы встретились, и не вторник или среда, когда ты звонишь просто так, а понедельник, когда ты никогда не звонишь, потому что мы только утром расстались. И этот понедельник длится вечно. У нас будет будний день, будний месяц, будний год, будняя жизнь, а смерти не будет, потому что не может быть будней смерти. Смерть — это всегда событие. Или даже так — Событие. Но в будней жизни не бывает Событий. События происходят по выходным, которых давно нет. И мы будем жить вечно — ни горячие, ни холодные, тепленькие уродцы, интеллигентные ублюдки «со знанием языков», будем пить минеральную воду, вести здоровый образ жизни, ездить в Серебряный Бор — «зону отдыха», посещать музеи — «зону культуры» и ходить в церковь — «зону духовности». Будем вдыхать запах ароматических палочек, слушать кассеты с записью «тропического ливня» и навещать родственников. — Ты что, не выспалась? Ты спишь на ходу. — Я хожу на сне. — Зачем задавать глупые вопросы: любишь — не любишь, изменяешь — не изменяешь. Нам не нужны досужие разговоры, мы хотим прелой гнилостной тишины, приторного запаха благополучия и как можно меньше лишних эмоций. Мы живем в лимбе, не обращайте внимания, дайте нам, пожалуйста, два салата и два стакана сока, мясо вредно, пить и курить вредно, «не спеши, а то успеешь», соблюдение личной гигиены — залог здоровья, — а деньги у тебя есть, девочка? от тебя сплошные траты — я — не траты, а выгодное капиталовложение — нитраты, суперфосфаты, начиталась умных книжек, вот и позволяй тебе делать переводы после этого, не ешь руками, не говори так громко, сумасшедшая девка, написала что-нибудь новое? — я читала у Тайши Абеляр, что мужчины оставляют в женщинах таких энергетических червей, и чтобы от них избавиться — от мужчин? — от червей, надо семь лет не трахаться — э, мадемуазель, да у вас астральное тело все червивое, какие могут быть деньги у бедного студента? только недвижимость — больше всего на свете я люблю секс, грибы и писать зеленой ручкой букву «о» — грибов у меня нет, секса не будет — это большие затраты энергии, и, потом, сама знаешь — импотенция, а ручку и бумагу я тебе выдам. — Нет повести печальнее на свете, чем сказ о дураке-анахорете. — «Взгляни и — мимо». — «Вашу дочь надо воспитывать. Я думаю, что нам следует дружить. Я позвоню вам на работу по поводу этой информации». — Ты можешь полежать спокойно? Я сказал, не балуй. — Давай пойдем в театр. — Даю. — Почему ты меня все время отталкиваешь? — Прости. Это я во сне пихаюсь. Я не нарочно. — Мы — наемники. Очень хорошо оплачиваемые наемники. Антропный материал. Мы кормим собой кланы. — Нужна ли рефлексия в бизнесе? Любовь — это как банковский счет: если один только кладет деньги, а другой только забирает, то ни хрена не выйдет. — У тебя очень сильное астральное тело. Оно нарушает мое пространство. Я не могу работать… — Это очень просто — любить чужих детей, лошадей, за которыми ухаживает конюх, машину, которую моет автомат, собаку, которая живет у родителей, природу, за которой присматривает Бог, чужих жен, а идеальный вариант — это проститутка, все просто и понятно, тоже бизнес — попользовался, заплатил, забыл, и звонить не надо. — Почему у твоего папы нет машины? Он занимает такое высокое положение. — Он слуга народа. Как слуга и живет. — Липкое небо, вязкая почва, бумажная трава, обострение международной напряженности, крабовые палочки вместо крабов, хвосты лобстеров, а как выглядят лобстеры? они не выглядят, их вообще нет, одни хвосты, водятся в отведенном месте, если черная кошка перебежала дорогу, то это — к беде, а кошка об этом знает? а если человек перебежал дорогу черной кошке — это к чему? а природа в курсе того, что ее зовут «окружающая среда»? (даже здесь — будний день, а не окружающая суббота, не окружающее воскресенье, или для природы не предусмотрено Воскресение? она не грешила, ей грехов замаливать не надо, Воскресение — только для человека, это его почетная обязанность — нагадить, довести все до Апокалипсиса — и воскреснуть) она вообще знает, что не сама по себе, а окружает нас, любименьких, а мы ее охраняем и защищаем, от кого защищаем? да от нее же самой и защищаем, у нее экологического мышления нет, она о себе сама не позаботится, она без нас — как без головы (без «крыши»), мы дали им имена, но этого мало, надо заставить их выучить их имена, вызубрить их, чтобы они у них отлетали от зубов, клювов, жабр, жал и всего остального, чтобы они все знали, как их зовут и для чего они предусмотрены, — из чего сделана курица? — из перьев — а внутри у нее что? — сердце. Пернатое сердце. Nice to meet you. [27] — Девушка, как вас зовут? — Меня не зовут, я сама прихожу. — А сколько времени? А свободного? — А время знает, что оно бывает свободным и несвободным? что для него не существует презумпции невиновности? несвободно — и все. Оно знает, что состоит из веков, годов, часов, секунд, гений всех времен и секунд, оно знает, что оно относительно, что оно только компонента пространства-времени и обозначается буквой t, или Т, или 1, если повезет? Время знает, что оно бывает прошедшим, настоящим и будущим, и еще настоящим продолженным, и прошедшим совершённым, но не совершенным? Впрочем, европейское время точно не знает. У них в языках для этого разные слова. «На полнолуние взять двенадцать свечей, поставить по кругу, зажечь в полночь, читать девять раз молитву Киприану, двенадцать раз „Святый Боже…, то же самое на ущерб и на новолуние». А Бог знает, что Он — Бог? Его об этом предупредили? Или просто нашли крайнего и теперь носятся со своими теодицеями и антропными принципами? Гуманисты. Бог слышал, что мы тут про Него говорим? Что мы тут вытворяем, прикрываясь Его именем? Кстати, Он знает свое имя? Если не знает, то пусть тоже учит. — Поела? вкусно? — да, спасибо маленькое — не за что — да, я тоже так думаю — не трогай посуду, может ты еще и в магазин сама пойдешь? сиди, стихи пиши. — А стихи знают, что они — творчество? Это еще не творение, но рядом. Когда к мастеру дзен пришел ученик и спросил его, как достичь просветления, мастер окунул его голову в воду и держал под водой, задыхающийся ученик стал вырываться, и тогда, в самый последний момент, мастер отпустил его со словами: когда ты будешь столь же яростно стремиться к просветлению, ты достигнешь его. Но как можно достигнуть недостижимого? Просветление, которое является целью — не просветление, а если это не цель — ты уже просветлен. Или еще нет? Как выяснить степень просветленности? Или сам факт наличия подобных вопросов является онтологической ошибкой? Вот для алкоголика просветление — не цель, он даже слова такого не знает, так он что же — просветленный? Может быть, Будда был пьян и поэтому не смог ничего ответить? У вас есть вопросы? У нас есть ответы. Слишком много ответов. Мы уже не знаем, что делать с таким количеством ответов, а они все прибывают и прибывают. Надо ввести карточную систему. Больше трех ответов в одни руки не давать. По будням. — Я очень спешу. У меня переговоры. Я высажу тебя на «Сухаревской», а там тебе по прямой. — А поцеловать? — Не заслужила. — «Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция ВДНХ, ха-ха-ха-ха…»

ОК, тогда Женщина умрет одна. Она выкрадет выходной и умрет. И будет поздно. Или вовремя. Во время. Время — во! — Как смерть? — Спасибо, хорошо.

Август—сентябрь 1996 г.

Индия — музыка и молчание, гашишные аутодафе с тяжелыми чиламами, базар и благодать или благодать базаров, бедный, бедный Базаров, он бы сошел с ума, свихнулся, возлюбил людей и лягушек или стал саду — маркиз де Сад, моющий ноги в Ганге, он еще не вернулся, а его уже провожают снова. В кафе на крышах в плетеных бамбуковых креслах — серьезные европейцы, сосредоточенные лица, стаканы с соком и ласси, полные пепельницы, с каким вниманием читают они книжки на закате Европы. Et vous mademoiselle, pratiquez — vous l'yoga ici? ca, c'est tr`es utile. [28] Вакханалия специй и аскеза саньясинов, коровы только что не говорят по-английски, бегущий гребень бархана, мираж, искушение и искупление грехов разом, разлом, зазор, отрыв и — отрада, материализуется и тает, чтобы возникнуть через мгновение тысячей новых ликов, подкинуть вверх тысячей рук, вверх ли?

Аскетичные, выкрашенные желтой, розовой и салатной краской ашрамы Ришикеша, с солнечными свастиками, заброшенные храмы любви в джунглях — обезьяньи стаи их единственные прихожане и паломники — христианские храмы, индуистские храмы, ступы, синагоги, сикхские храмы, мечети, Гоа-эсперанто — страсть и транс охреневших тревеллеров, провал, прорва, предел и ЛСД-прасад, барабаны, перепутавшие бараку с баркаролой, литании и камлания флюоресцентных шаманов конца двадцатого века, возвращение Кецалькоатля в Америку, перепутанную с Индией, цикл завершается, и Индия спутана с Америкой вновь, но уже богами. Да не все ли равно? Планета на планете. История остановилась? Кончилась? Chill out, friend. [29] Никто не в курсе того, что она была. Не страна, а дуновение, мановение, марево, зияние. Ты либо уезжаешь, либо остаешься навсегда, это не вопрос недели или месяца. Ты либо здесь, либо где угодно — в Москве, в Лондоне, в Токио, в Кисловодске, в Фениксе, it doesn't matter, friend, it doesn't matter. [30] Но и здесь ты чужой — восторженный призрак, человек без языка и истории, кентервильское привидение, заблудившееся в Гималаях, недовсплотившаяся христианская душа, очарованная обещанием нирваны, смятенный «другой», никогда не ты, некто в промежутке, в прорехе, скользящий, мигрирующий, мающийся, пленник майи, никто, майский кот, прыгнувший с обледеневшей московской крыши за птичкой и зависший над пропастью, запутавшийся в листьях баньяна, чертыхающийся, орущий и молящий о помощи — мяу-ау-а-а-ау — а окружающим слышится ОМ-М-М, какой занятный чужеземец, какой шутник и забавник, я хочу сфотографироваться рядом с ним, one picture, please [31] …— …Ты едешь в Индию, Настя? я тебе немного завидую, вот так вот, спонтанно, зто хорошо, это правильно, я думаю, ты многое там поймешь про себя, совершенно другая культура, это задаст тебе вектор развития на какое-то время вперед, а с кем ты едешь? я его не знаю? а я вот перестановку сделал, нравится? вот думаю компьютер купить, ты там потусуйся, найди людей, я тоже хочу туда съездить, и привези разные музыкальные инструменты, если будет возможность, Настя, ты меня слышишь?

Андрей делает многозначительное лицо, как он похож на дракончика, я замираю в кресле, не в силах пошевелиться, стены стекают на пол и застывают волнами — ау, Настюш, ты где? я совершенно не могу понять, что с тобой происходит, такое ощущение, что твое тело здесь, а ты уже там, ау, Насть, ну очнись, я купил звездочки на потолок, они светятся в темноте, вот я думаю, они на побелке будут держаться или нет? черт, а, отваливаются, а если их на клей посадить…

Я еду в Индию? Слова долетают с опозданием, вибрируют, заплетаются в жгутики и снова сгущаются, африканские узоры на стенах пляшут и гримасничают, я полулежу в кресле, курю и наблюдаю, как Андрей суетится по Комнате, залезает на стул, балансирует на одной ноге, пытается прилепить в центре потолка белую пластиковую звезду, она отваливается, он трет потолок мокрой тряпкой, на потолке образуется грязное серое пятно с неврастеничными очертаниями, в окне тяжело шевелятся голые ветви, семья ворон что-то делит на балконе, снег в конце марта — разновидность китайской пытки, Андрей вновь с силой шлепает звездой о потолок, все это напоминает пародию на древний спектакль, о котором я читала в одной из святых книг, день не помню какой, звезда падает на пол, Андрей идет за клеем, возвращается со здоровой пластмассовой банкой, пытается отколупать кусочек засохшего клея, бросает банку, снова уходит и на этот раз приносит маленький тюбик, выдавливает янтарную медовую каплю и в очередной раз прижимает звезду к потолку, свершилось, пятиконечное искусственное чудо сиротливо царит на мокром пятне.