Чтение онлайн

Мысль застучала в висках с такой силой, что я проснулась окончательно.

Но как спросишь такое?!

Вскочила с постели и помчалась к Ивану, как была – в ночнушке и растрепанная.

Плевать. Мне нужно человека понять, иначе я ничего не смыслю в этом мире, людях, которых всю жизнь изучаю, о которых пишу.

– Ты убийца! – закричала я, вбегая в открытые ворота.

И снова Иван странно на меня посмотрел, недолго думая, кивнул. В дом пошел, и я уже не помня, что иду за убийцей, вновь засеменила за ним.

Налил мне чай из самовара, придвинул пакет с печеньями. Я молчала, ждала, знала, что вот он момент, когда хуже нет, чем первой заговорить. Тогда Иван снова кивнул, будто принял меня и начал. Но издалека.

Тюрьму он ненавидел, кажется, будто все ее ненавидят, но нет, те, кто с малолетства сидят, слишком уж срастаются с решеткой. А Иван без своего дела не смог бы там выжить, сошел бы ума. Все будни непроглядные, не минуты радости.

И я кивала, ведь и без тюрьмы многие как в тюрьме, я таких знала. Работа, которую ненавидишь, чтобы лишь вечерами предаваться любимому делу, и что в таком случае значит «собственная жизнь», когда ты не управляешь ничем, возразить не можешь.

В тюрьме Иван делал ремни, тюремщики приносили ему куски кожи, и он их обрабатывал, обрезал, ласково выравнивал. Тюремщики в новых ремнях лучше к нему относились, по пустякам, как других, не били. Да и сокамерники его дело любили, он из оставшихся кусков им кошельки и перчатки шил. Кошельки в тюрьме не нужны, денег не было ни у кого особо, но эта роскошь, связавшая со старой жизнью, была им приятна.

– Ты воровала? – начал он вдруг.

Я прежде ответила нет, а потом вспомнила украденные у двоюродной сестры открытки и мешочек с золотым бисером, прихваченный у подруги.

– От нужды? – спросил он.

– Нет, – отозвалась я, вспоминая, как тот бисер прямо при подруге высыпался на ковер переливающимся водопадом. Она мне еще и собирать помогала. Как стыдно!

– Красивого хотелось? – он даже причмокнул языком.

И так он вкусно сказал это, что красивое сразу появилось здесь: в этом маленьком доме, не доме, а почти избушке, в запахе дерева, принесенным в дом вместе с поленьями, они всегда лежали перед кухонной печью. Единственной печкой в доме.

Иван склонил голову, так устало, как устают только дети, которые не чувствуют, сколько в них силы и тратят ее напропалую. Мне хотелось его пожалеть, поцеловать, хотя что хорошего в этом поцелуе? Нечестном поцелуе. Оправдаю я его убийство или свое воровство? А чем такое оправдать, вообще, можно?

– Был у нас такой в поселке Митька, ходил по улице, наивно ругал тех, кто воровал. Даже собак, которые у курей яйца забирали.

– Что с ним стало?

– Убили, за язык его длинный. Стукачом посчитали.

Я уже хотела встать и уйти. Какая глупость была бежать к нему в ночной рубашке, чтобы покарать, сказать, как он неправ, в том, что даже раскаяния при мне не проявил. Тем больнее мне было смотреть и слушать его сейчас, еще и эти самые дешевые печенья в пакете прямо душу карябают.

– Мне стыдно, – сказал он, и я вздрогнула. Незаметно стряхнула слезу, продолжая молчать, – что я страдал, иногда сам себе не верил и посмеивался, но это не значит, что я не страдал, я худел, болел, ненавидел. Мне стыдно говорить о таком, но еще стыднее было бы промолчать, с этим я бы точно не смог смириться. Но я неправ, что правду разрешаю себе говорить, потому как это большое благо, а я его не заслуживаю.

Он замычал, протяжно так, и двумя руками потянул себя за волосы. Да с такой силой, что не смогла я ни вскричать, ни сдержаться от слез. Побежала домой. А сама все думаю: «Может, он из мести такое сделал? Ведь месть – чувство ужасное, в нем человек находит причину своим поступкам, словно видит некую справедливость, и не возникает у него мыслей что он неправ. А теперь вот после аффекта отошел, страдает. И честно ли он сказал, что за правду? Или за красоту?»

Забежала в свои распахнутые ворота, заперла их на засов, а после спряталась под одеяло.

Нет, день не начался еще, снится мне все это. А причину я никогда у него не спрошу. Я так решила.

По большей части в деревне жили одни старики, некоторые из них еле разговаривали, другие мало что понимали. Все жители в трудоспособном возрасте уехали в соседнюю деревню, она больше, благоустроеннее, и глава поселения старался для той деревни, потому что сам там жил. Но в Кандалке сохранилась некоторая инфраструктура, например, больница, которую в свое время построили добротно, все и ездили до сих пор на лечение сюда, потому что так дешевле, чем новую строить.

Больница располагалась, можно сказать, на границе одной деревни и другой, а может быть та территория, вообще, ни к чему не относилась. Примечательная больница. Тот корпус, что располагался ближе к нашей деревне – обычная поликлиника, а тот что дальше, ближе к реке – сумасшедший дом. Поэтому туда я не ходила, присутствовало какое-то предубеждение. Стоит отметить, что больница была видная, красивая, с крепкими деревянными дверьми. Но к больнице, наверное, я вернусь позже, потому что сейчас важно про жителей рассказать.

Так вот. Пропавшего Новикова хорошо знала лишь одна престарелая семейная пара, которая, как назло, приезжала сюда погостить только летом. Остальные жители его видели много раз, но так как он был человеком пьющим, да еще и необщительным, сторонились его. Описывали его только внешность, что маленького роста, косоглазый и смешно всегда про кошек рассказывал. Многие в деревне полагали, что Новиков был русским, но как обнаружилось в беседах, в его речи угадывался акцент, только непонятно какой местности. В общем, информации с «гулькин нос». Ой, где-то уже нахваталась…

Пока три дня подряд я гуляла из дома в дом и знакомилась со всеми кандалинскими, я несколько раз издалека видела Ивана. Он то ходил к колодцу за водой, то в лес направлялся. Каждый раз видя меня, сдержанно кивал. И то что я не являлась к нему гости, отношения не улучшало.

Когда меньше чем через неделю я поняла, что в неспешном режиме поговорила со всеми жителями деревни, а в расследовании не сдвинулась ни на шаг, я почувствовала тоску по дому, по ежеминутной занятости. Единственный человек, который хоть как-то мог понять мое уныние, был Иван.

– Зачем ты приходишь? – не здороваясь, проговорил он, едва я успела войти в дом. – Ведь я не просто так такой недружелюбный.

– Отчего ты такой? – спросила я, хватаясь табурет. Ведь с табуретом он меня не прогонит.

– Оттого, – секунду помолчал, – что болит.

– Что болит? Душа?

– Легкие.

– Поэтому ты злой?

– Не только поэтому. Из-за того, что здесь прохладно. Оттого что происходит, мне зябко.

– Расскажи!

– Разве ты поймешь, – он стряхнул крошки со стола. – Если честно, то и в мышлении я устал практиковаться. А может, и сам-то не всегда понимаю себя, кишат во мне противоречивые мысли. Я лишь спокойно дожить хочу.