Чтение онлайн

Это также позволяет нанимателю лично удостовериться в том, что те, кого вакансия заинтересует, действительно отвечают особым условиям, о которых говорится в объявлении.

Пока Джонатан принимает душ, я звоню по номеру, указанному в объявлении. Трубку снимает мужчина, и поначалу это меня удивляет – я ожидала, что на звонок ответит женщина. Я все-таки отстала от жизни.

Мой телефонный собеседник сразу же поясняет, что няня нужна его младшей сестре. Уже неплохо – получается, что ребенок всего один. Начало на самом деле хорошее. Мужчина говорит, что он старший брат: судя по голосу, разница в возрасте у него с сестрой очень большая.

– Дело в том, что я сейчас говорю от имени моей мачехи, – говорит он. – Мой отец женился вторично, и у них с новой женой родилась дочь.

Я чувствую прилив благодарности к нему за это разъяснение и думаю, что он, должно быть, очень милый человек, раз принимает такое активное участие в жизни своей маленькой единокровной сестры. И правда, многие ли единокровные старшие братья вели бы себя так в аналогичной ситуации?

Мужчина представляется как Стивен Бэрд, и мне кажется, что он с искренним интересом выслушивает меня, пока я рассказываю о причинах своего переезда в Нью-Йорк и о том, что как раз сейчас я ищу новую работу. Разумеется, я не упоминаю о том, что обслуживаю столики в ресторане «Очаг» в качестве официантки. Мне нужно, чтобы он думал, будто у меня масса свободного времени, которое я буду рада посвятить его маленькой сестренке.

Спустя несколько минут он предлагает мне прийти на первое собеседование на следующее утро, несмотря на то что завтра воскресенье, и я с радостью соглашаюсь. Мой собеседник дает мне шанс, реальный шанс устроиться на работу, и при этом ни разу не спрашивает о том, есть ли у меня опыт ухода за детьми.

– В одиннадцать утра, – говорит он, завершая наш разговор. – Консьерж покажет, где лифт, на котором вам нужно подняться на последний этаж.

Утром, прощаясь, я целую Джонатана, а он дважды сжимает мою руку. Мы всегда делаем так перед тем, как каждый из нас отправится по своим делам. Одно пожатие руки означает, что Джонатан меня любит, второе – что он будет думать обо мне. Впервые он сделал это, когда мы расставались после нашего первого свидания. Помню, я тогда искренне поверила в то, что он действительно захочет снова меня увидеть, и от прикосновения его пальцев на сердце у меня стало тепло и хорошо.

Выйдя из подъезда на тротуар, я глубоко вдыхаю воздух Нью-Йорка, наполненный тысячей запахов. Мне все нравится в этом городе – его бешеный ритм жизни, его энергия, то, как он выглядит и как пахнет. Я люблю заведение «У Томми», где продают навынос умопомрачительно вкусную пиццу, обильно сдобренную сыром и грибами, и еврейскую пекарню, где можно попробовать камишбройт – кексы с грецкими орехами, какао и корицей. Люблю автоматическую прачечную, где господствует запах стирального порошка с примесью горьковатого дыма сигарет «Парламент» от кого-то из посетителей, и цветочный киоск, снаружи утопающий в зарослях цветущей глицинии, а внутри заставленный горшочками с гиацинтами.

На углу я вбегаю в магазинчик, где продают багеты, рогалики и сэндвичи, и, купив нам с Джонатаном еды для завтрака, тут же снова выскакиваю на улицу. Мой жених, оставшийся дома, тем временем готовит нам кофе. Я приношу домой бутерброды с яйцом и рогалики с авокадо и кунжутом.

Единственное, к чему я не смогла привыкнуть за два года жизни в Ист-Вилидж, – это шум. С самого утра улицы здесь забиты грузовиками служб доставки и такси, громко сигналящими на каждом шагу, и велосипедистами в ярких спортивных куртках и рваных джинсах, в наушниках и с рюкзаками, сдвинутыми на грудь, – они добавляют в уличную какофонию пронзительные звуки велосипедных звонков.

Станции подземки тоже набиты битком. Здесь мои уши терзает беспрестанное попискивание считывающих устройств и металлическое клацанье турникетов. Мне в лицо ударяет поток воздуха – это на большой скорости с оглушительным ревом к станции подкатывает поезд, курсирующий по линии L. Меня окружает целое море людей. Головы их наклонены. Кажется, что они молятся, но на самом деле они просто смотрят на экраны своих мобильных телефонов. В вагонах полно тех, чьи рабочие смены приходятся на воскресенье, туристов, студентов колледжей, едущих на учебу, и просто жителей города, которые вместе с семьями решили выбраться в город. В глубине этой людской массы скрыта и я. Сегодня я отправляюсь в ту часть Манхэттена, где бываю крайне редко – просто потому, что для этого обычно нет никаких причин.

Проехав несколько остановок, в том числе ту, где можно пересесть на поезд, курсирующий по линии 1, я поднимаюсь на поверхность и оказываюсь на улице. Тишина и покой, царящие в этой части города, удивляют меня – настолько место, где я оказалась, не похоже на Ист-Виллидж с его шумом и толчеей. Это и есть Верхний Уэст-Сайд. У меня создается впечатление, что время здесь если и не остановилось, то, по крайней мере, замедлило свой бег. На нешироких улочках царит атмосфера какого-то сонного покоя, совершенно нехарактерная для остального Нью-Йорка. Мне невольно приходит в голову мысль, что деньги действительно дают людям возможность обосноваться в самом настоящем заповеднике, где можно без помех наслаждаться жизнью.

Прежде чем мимо проезжает первая машина, я успеваю досчитать до десяти. Еще десять секунд проходят до того момента, когда я встречаю на своем пути первого пешехода – это попыхивающий трубкой пожилой джентльмен со сложенной под мышкой газетой. Он явно никуда не торопится.

Кроны деревьев отбрасывают на тротуар густую тень. Из одного из выстроившихся вдоль улицы особняков, сложенных из песчаника, выходит женщина и запирает за собой выкрашенную в темно-бордовый цвет дверь. Крутящийся у ее ног песик, похоже, помесь болонки и пуделя, натягивает поводок и к чему-то принюхивается.

Я тоже делаю глубокий вдох и выдох – мне нравятся тишина и покой вокруг. Район, в котором я оказалась, кажется обособленным – и, конечно же, здесь явно обитают люди состоятельные. Все говорит о том, что местные жители не любят, чтобы их беспокоили по пустякам.

Когда, обогнув квартал, я сворачиваю за угол, архитектура заметно меняется. Причудливых форм дома из известняка уступают места массивным строениям с помпезными фасадами и арочными окнами. Среди них я нахожу на Западной Семьдесят восьмой улице строение с нужным номером. Как я и представляла себе, у входа под зеленым тентом стоит консьерж в темно-синей униформе и белоснежных перчатках. Он слегка покачивается на каблуках своих тщательно начищенных черных ботинок.

Я чуть ослабляю плотно закрученный на шее шарф, заправляю за уши свои слегка растрепавшиеся русые волосы и замедляю шаг. Затем бросаю взгляд на верхний, двенадцатый этаж дома. Это пентхаус. Гнездышко семьи Бэрдов.

Я чувствую холодок в животе от накатившей волны нервного напряжения.

– Я могу вам помочь? – спрашивает консьерж.

Он огромен: рост по меньшей мере шесть футов четыре дюйма, вес больше двухсот фунтов, широченные плечи и грудь – как у игрока в американский футбол, занимающего позицию полузащитника. При таких габаритах он вполне мог бы быть вышибалой или титулованным бодибилдером, а не консьержем – я готова биться об заклад, что ему порядочно надоела его работа, состоящая в том, чтобы сутками торчать у дверей дома на этой тихой, спокойной улочке.

Перед тем как заговорить, я откашливаюсь – мне даже кажется, что у меня внезапно пропал голос.

– У меня договоренность о встрече с семьей Бэрд.

Консьерж берется за ручку двери подъезда.

– Апартаменты 12-А, на самом верху.

По идее, мне надо бы быть с ним более любезной и попытаться, пользуясь возможностью, расспросить его – в конце концов, он должен знать, что за люди эти самые Бэрды. Не исключено, что он мог бы снабдить меня полезными подробностями. Мать девочки – какая она? А отец? Вдруг он какой-нибудь извращенец, как опасался Джонатан? А девочка – что, если она ужасно капризная? Может, эти Бэрды только и делают, что одну за другой нанимают нянь и тут же их увольняют.