Чтение онлайн

Он тотчас же разрешил ей остаться.

Его тон изменился, Мак стал немногословен и обращался к ней с оттенком превосходства, что очень ей нравилось.

Вполне счастливая, она призналась ему, что каждую ночь ждала, не придет ли он. На галерею не так трудно взобраться. Неприятно пораженный, он возразил, что не считает для себя возможным карабкаться ночью на галерею к своей собственной жене.

Она согласилась с ним.

Он долго еще лежал подле нее без сна, закинув руки за голову, устремив взор на занавески, за которыми смутно брезжил рассвет.

«Я назову его Диком, – мечтал он, – я научу его всему. Я поделюсь с ним всем, что я знаю. А знаю я много. Немало такого, до чего я должен был добираться ценой мучительного умственного напряжения, он узнает от меня просто, без всяких усилий. Я возьму его за ручку и расскажу ему, как нужно руководить концерном и выколачивать деньги из людей, из этих продувных, ненадежных, отлынивающих от работы типов. «Если кто попробует слизать кашу с твоей тарелки, бей его ложкой, – скажу я ему, – и притом бей так долго, покуда он не поймет. Если ты увидишь приоткрытую дверь сейчас же просунь ногу в щель, а потом – валяй что есть мочи, пролезай внутрь! Только не робей, не стой на месте и не жди, чтобы жареные рябчики сами упали тебе в рот!» Все это я буду внушать ему терпеливо, но строго. «Твой отец был неученый человек, но ни один профессор истории не мог бы научить его стаскивать шкуру с людей! Занимайся науками, но никогда не забывай, кто дал тебе эту возможность. Деньги на твое учение твоему отцу приходилось вытаскивать – пенни за пенни – из карманов не очень-то покладистых людей. Умножай же этот капитал! Умножай свои знания, но расширяй и базу!».

Он заснул, с глубокой складкой на лбу, но весьма довольный Полли.

Начиная со следующего утра она исправно ходила за молоком, училась жарить баранью печенку по его вкусу и помогала ему обставлять квартиру.

О Фанни Крайслер она не заговаривала ни в эту ночь, ни а следующую, Мэкхит сначала опасался скандала со стороны Фанни Крайслер, с которой он за последнее время еще больше сблизился, но, к счастью, ее отношение к нему нисколько не изменилось, хотя он теперь по вечерам уходил домой. Он не хотел сердить ее: она оказывала ему большую помощь в ЦЗТ. Он устроил ее туда, так как был уверен в ее физической привязанности к нему.

Она была ему нужна.

На заседании, состоявшемся в конференц-зале Коммерческого банка, украшенном панелями красного дерева, было постановлено дать Крестону решительный бой спустя месяц после его рекламной недели, о которой было сообщено с большим шумом, начать рекламную неделю лавок Аарона и д-лавок, уже сейчас оповестив о ней население.

Господину Пичему тоже приходилось туго. Он трудился денно и нощно, пытаясь свалить с плеч корабельную аферу. Изо всех сил он стремился назад, к своему основному делу – оптовой торговле нищетой, Вечная боязнь очутиться на старости лет под мостом, сознание, что он обманут более хитрым, более беспощадным, более приспособленным к жизни конкурентом, – все это привело его к мысли о необходимости расширить свое предприятие, которое и возникло-то из притеснения и обмана. Он привык из горестей своих тоже извлекать прибыль.

Иногда он задерживался на заднем дворе возле собачьих конур и беседовал с Фьюкумби так, словно тот был его компаньоном. Одноногий сначала удивился, а потом понял, что господину Пичему все равно, с кем говорить, – что с ним, что с собаками, – потому что он на него даже не смотрел.

– Я прочел в газете, – говорил он, например, – что за последнее время развелось слишком много нищих. А между тем на каждые два километра приходится всего-навсего по одному нищему, причем это всегда один и тот же человек. Исходя из количества нищих можно подумать, что нужды вообще нет. Я часто спрашиваю себя: где же, в сущности, бедняки? Ответ гласит: повсюду. Они – массовое явление, и потому-то их не видно. Кроме того, существуют целые города, огромные города, населенные только ими; но и там они прячутся. Там, где опрятно и красиво, они не показываются. Они избегают хороших улиц. В большинстве случаев они работают. Это самая лучшая маскировка. Никто не замечает, что они не в состоянии купить ничего, что могло бы утолить их голод, ибо они не ходят в лавки – они там все равно ничего не могут купить. Целые народы медленно вымирают на задворках. Их уничтожение происходит в современных, то есть почти незаметных, формах (не говоря уже о том, что оно анонимно!). Их истребляют, но истребление это длится годами. Суррогаты пищи, да и те в недостаточном количестве, зараженные жилища, ограничение всех жизненных функций – нужно много времени, чтобы все это свалило человека. Человек невероятно вынослив. Он отмирает удивительно медленно, по частям. Он еще очень долго похож на человека. Только в самый последний момент он открывает карты и сразу гибнет. Такой своеобразный вид постепенного угасания не позволяет явственно ощутить эту массовую, безмерную гибель. Я часто задумывался над вопросом: как использовать эту нужду, эту подлинную нужду. Это было бы неслыханно прибыльное дело! Увы, оно невозможно. Ну как использовать сам по себе несомненно душераздирающий взгляд, каким смотрит мать с больным ребенком на руках на воду, стекающую по стене ее каморки? Таких матерей вы найдете сотни тысяч, но как вы их приспособите к делу? Не станете же вы устраивать экскурсии в кварталы бедноты, как на поля сражений! А сорокалетний мужчина, пришедший к выводу, что он износился инее силах больше бороться за существование, – не сом он, а окружающий мир растратил его силы, – ведь это зрелище, несомненно, может перевернуть нутро, но оно не становится достоянием общественности. С точки зрения деловой он, стало быть, бесполезен. Вот вам два примера из тысячи.

Господин Пичем внезапно потерял охоту говорить. Он рассеянно махнул Фьюкумби рукой, чтобы тот занялся своим делом, и ушел все с тем же озабоченным, беспокойным выражением лица.

Говорил он и так:

– Нищенство – своеобразная штука. Сначала мне было трудно поверить в это дело. А потом я заметил, что то же чувство страха, которое принуждает людей брать, заставляет их давать. Конечно, нет недостатка и в сострадании, но без сострадания гораздо легче заработать горячий обед, чем с состраданием. Мне, например, ясно, почему люди, прежде чем подать нищему милостыню, не приглядываются повнимательней к его увечьям. Они знают наверняка: там, где они нанесли удар, должна быть рана. Как может не быть разоренных там, где они делали дела? Если они заботились о своей семье, как же могли другие семьи не очутиться под мостом? Все заранее убеждены, что вследствие их собственного образа жизни по всему миру должно ползать несметное количество смертельно раненных и нуждающихся в помощи. Так к чему же еще проверять? Из-за какого-то жалкого пенни, которым они и так готовы пожертвовать?

В другой раз он сказал только:

– Не думайте, что я не кормлю моих собак досыта оттого, что я дурной человек, мое дело пострадает, если у них будет сытый вид.

А однажды он сделал Фьюкумби за его спокойную мину следующий выговор:

– У вас чересчур довольный вид. Я требую от моих людей, чтобы они выглядели униженными и оскорбленными: всякий охотно заплатит, чтобы избавиться от этого отвратительного зрелища,

Он, несомненно, испугался бы до смерчи, если бы до его сознания дошло, что подобные разговоры с подчиненными свидетельствуют о тяжелом душевном заболевании; ибо он знал, что больные не могут рассчитывать на пощаду.

Оказалось, что достать деньги на покупку саутгемптонских кораблей Кокса не так легко.

Миллер из Депозитного банка только замахал руками, когда Пичем заикнулся о пятидесятитысячном кредите. Ему не хотелось обижать постоянного клиента, и он сослался на свою ответственность перед семилетней владелицей банка. Он по уши увяз в делах с крупными концернами – под величайшим секретом: с концерном Крестона. Узнав, что Пичем нуждается в деньгах, он изобразил на лице испуг; в действительности же он испугался еще сильнее, чем это казалось.

У Пичема было на личном счету в Национальном депозитном банке около десяти тысяч фунтов. Но он ни за что не хотел их трогать. Да их бы и не хватило.

Финни утверждая, что ему необходима операция, и постоянно грозился завтра же лечь в клюшку. Один Истмен продолжал бороться, но и он не мог похвастаться успехами.

А тут еще пришло известие, что Хейлу из морского ведомства грозит скандал.

Кокс собственной персоной явился к Пичему и сидел в крохотной конторе за обитой жестью дверью, покуда ходили за Истменом.

Он сообщил следующее.

Вот уже несколько дней, как Хейл получает письма шантажного характера. Года два тому назад полиция, производя облаву в гостинице для свиданий, накрыла его жену с одним из его друзей. Автор шантажных писем утверждал, что у него имеется дневник этого друга, из которого явствовала, что Хейл обо всем узнал – и не сделал никаких выводов. Более того – он и по сей день поддерживает с этим другом деловые отношения…

Маклер долго и пристально смотрел в глаза Истмену, к которому он главным образом и адресовался. Тот обратил, к Пичему намученное лицо.