Чтение онлайн

Катя бросилась. Вытянулась. Пальцы коснулись кожаной поверхности — почти коснулись — но мяч проскользнул мимо и ударился о площадку с глухим, окончательным звуком.

Свисток. Длинный, финальный.

Пятнадцать-двадцать пять.

Катя лежала на полу и смотрела в потолок.

Сверху горели лампы — яркие, безжалостные. Где-то играла музыка, кто-то что-то объявлял в микрофон, трибуны гудели, но всё это было далеко, в другом мире, в другой жизни.

Она проиграла.

Не команда проиграла — она. Лично. Потому что команды не было. Были шесть человек на площадке, и пятеро из них старались держаться от шестой как можно дальше.

Катя закрыла глаза.

Над ней склонилось чьё-то лицо — Глебова, кажется. Губы шевелились, но слова не доходили. Потом лицо исчезло. Потом появилось другое — Нина Сергеевна, нахмуренная, встревоженная. Её рука легла на плечо, потянула вверх.

— Вставай, — голос тренера пробился сквозь вату. — Нельзя лежать. Вставай.

Катя встала.

На той стороне площадки «Птицы» выстроились в линию для рукопожатий. Традиция. Ритуал. Победители и проигравшие проходят вдоль сетки, касаются ладоней, говорят что-то вежливое и пустое.

Катя встала в строй — последней, потому что ноги всё ещё не слушались — и побрела вдоль сетки. Чужие ладони касались её руки — мимолётно, формально. Чужие лица мелькали перед глазами — все на одно лицо, все одинаково чужие.

А потом перед ней оказалась Волокитина.

Капитан «Птиц» остановилась на секунду дольше, чем нужно. Её ладонь задержалась в руке Кати — крепкая, сухая, уверенная. И она сказала:

— Хорошая игра.

Не «мы победили». Не «повезло нам». Просто — «хорошая игра». Два слова. И кивок — короткий, уважительный.

Катя открыла рот, чтобы ответить, но Волокитина уже шла дальше, и момент прошёл.

За ней — Бергштейн, маленькая неугомонная либеро. Улыбнулась — не насмешливо, просто улыбнулась — и легонько сжала Катину ладонь.

За ней — Железнова.

«Гений поколения» смотрела прямо, без вызова, без превосходства. В её глазах было что-то, чего Катя не ожидала увидеть. Не жалость — Железнова не из тех, кто жалеет. Что-то другое. Признание, может быть. Одного хищника другим.

— Держись, — сказала Железнова. Тихо, так, чтобы слышала только Катя.

И пошла дальше.

Глава 11

Вода капала из крана. Кап. Кап. Кап. Катя сидела на деревянной скамейке в углу раздевалки и считала капли. Семнадцать. Восемнадцать. Девятнадцать. Бессмысленное занятие, но оно помогало не думать. Не думать о счёте на табло. Не думать о лицах партнёрш. Не думать о том, как круг распался, не успев собраться.

Двадцать три. Двадцать четыре. Всё тело болело. Каждая мышца, каждое сухожилие, каждый сустав. Бёдра гудели от бесконечных прыжков. Плечо, которым она приложилась о площадку в том безумном броске за мячом, пульсировало тупой болью. Колени саднили — она даже не помнила, сколько раз падала за этот матч. Пять? Десять? Двадцать?

Она отдала всё. Всё, что у неё было. И этого оказалось недостаточно. Вокруг было тихо — той особенной, вязкой тишиной, которая бывает только после поражений. Никто не разговаривал. Никто не смотрел друг на друга. Только звук капающей воды и шорох одежды.

Шарина переодевалась у дальнего шкафчика, повернувшись спиной ко всем. Движения резкие, нервные — футболку стянула рывком, бросила в сумку не глядя. Но в какой-то момент её руки замерли. Она стояла так секунду, две, три — голая спина, опущенные плечи — а потом медленно, очень медленно обернулась.

Их глаза встретились. Катя ждала злости. Ждала того же «пошла ты», брошенного на площадке. Но Шарина просто… отвела взгляд. Быстро, виновато. Как будто это она должна была извиниться.

Странно. Меркулова уже ушла — первой, даже не приняв душ, даже толком не переодевшись. Схватила сумку и выскочила за дверь, буркнув что-то невнятное. Катя видела её лицо в тот момент — красное, напряжённое. Не злое. Что-то другое. Зубова сидела на соседней скамейке, уставившись в пол. Между ней и Катей было добрых три метра пустоты — как будто кто-то провёл невидимую черту. Но её пальцы, обычно теребившие край футболки, сейчас лежали неподвижно. И плечи не тряслись. Она просто сидела и молчала, и в этом молчании было что-то похожее на… стыд?

Крылова возилась с сумкой, запихивая туда кроссовки. Та самая Крылова, которая «бьёт сильно, думает медленно». Она подняла голову, встретилась с Катей взглядом — и не отвела глаза. Секунду. Две. А потом сказала, негромко: — Ты это… нормально играла.

И отвернулась, прежде чем Катя успела ответить. Катя посмотрела на свои руки. Ладони горели — красные, натёртые, в свежих ссадинах. На правой — длинная царапина от последнего броска, того самого, когда мяч проскользнул мимо пальцев и ударился о площадку с этим глухим, окончательным звуком. На костяшках — старые мозоли, которые не сходили никогда. На запястье — синяк, она даже не помнила, откуда он взялся.

Эти руки сегодня сделали всё. Приняли десятки мячей. Поставили блоки. Забили очки. Дотянулись до того, до чего дотянуться было невозможно.

И всё равно — проиграли. Нет, поправила она себя. Не «всё равно». А «поэтому». Ты играла одна — и поэтому проиграла. Математика. Понадеялась на свою исключительность, на уровень игры, решила, что и одна в поле воин и вот теперь пожинает плоды. «Текстильщик» вылетает из турнира, игры до плей-офф безжалостны, один проигрыш и все, в этом году больше никакой надежды, никакого реванша, никаких матчей в первой лиге. Сиди и жди, только через год у тебя появится шанс. Целый год. Для спортсмена каждый год важен, карьера в спорте очень короткая, там, где на «гражданке» только начинают становиться хорошими специалистами, отличными врачами, учителями и слесарями — в спорте уже заканчивают. Очень редко можно было встретить в высшей лиге игрового спорта спортсмена за сорок. Практически нереально — за пятьдесят. А самый пик, в течении которого спортсменки могут что-то показать — это примерно лет десять вообще. И один год из этих десяти — в мусор.

Это при том, что у Кати Рокотовой вовсе будущего нет, есть будущее у Евдокии Кривотяпкиной, которая на самом деле старше. У нее для выхода вверх и игры на уровне осталось лет пять. Из этих пяти лет — одного уже нет. Потому что в этом году она больше на площадку не выйдет.

Шарина закончила переодеваться. Подошла к двери, взялась за ручку — и остановилась. Обернулась. Открыла рот, словно хотела что-то сказать.

Катя смотрела на неё. Ждала.

Но Шарина только покачала головой — коротко, едва заметно — и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. За ней потянулась Зубова. Тоже молча. Тоже не глядя. Но у самого выхода она вдруг остановилась и сказала, не оборачиваясь: — Тот приём… ну, когда ты в шпагат… это было красиво.

И исчезла за дверью, прежде чем Катя успела понять, что произошло. Крылова ушла последней из них. Закинула сумку на плечо, прошла мимо — и вдруг, неожиданно для обеих, легонько хлопнула Катю по спине. Просто хлопнула, ничего не сказав. И пошла дальше.

Дверь закрылась. Катя осталась одна. Она сидела и пыталась понять, что это было. Стыд? Они что — стыдились? Эти девчонки, которых она полгода называла тупыми курицами, которым не доверяла ни одного мяча, от которых держалась на расстоянии — они стыдились того, что бросили её одну?