Чтение онлайн

– И поэтому мне его нужно было испортить, – горько, даже с обидой, сказала Катенька ему вслед, потому что ее настроение действительно мгновенно изменилось, стоило только Карозину оставить ее одну. Катя нахмурилась и почувствовала, что никуда ей идти не хочется, ни с кем встречаться не хочется, и уж тем более ничего не хочется ни у кого выяснять.

Она допила кофей и поднялась к себе. Да, настроение было испорчено окончательно, до такой степени, что просто плакать хотелось. Она и всплакнула, сидя у окна и ни о чем особенно и не думая, а просто глядя на улицу. Снова отчего-то вспомнился Ковалев, его синие-синие глаза, то, как он смотрел, что говорил, как хорош был собою. Словом, через час, когда Катеньке доложили, что внизу дожидается господин Сульский, она была так расстроена, а ее хорошенькие зеленые глазки все еще были полны слез, что, спохватившись, она минут двадцать пыталась привести себя в порядок, однако стоило ей только войти в малую гостиную, куда проводили Алексея Петровича, как он тотчас заметил ей:

– Вы нездоровы, Катерина Дмитриевна? – причем проговорил он это самым нежным и заботливым тоном. – Быть может, я не вовремя? Простите великодушно, что побеспокоил. Не стоило вам подниматься с постели, мое дело могло и подождать.

– Да нет, – слабо улыбнувшись ему и протянув ручку для поцелуя, откликнулась Катенька. – Нет, Алексей Петрович, с моим здоровьем все в полном порядке, просто вот нервы… Все, что вокруг происходит, ужасно на меня действует, – добавила она и покраснела, ощутив все нелепость сказанной фразы. Так выражаются экзальтированные особы, к коим Катерина Дмитриевна Карозина никоим образом себя не причисляла.

– Что ж, – протянул Сульский, не зная, что еще тут уместно будет сказать.

– Присаживайтесь, – предложила Катенька и сама села в кресло. – У вас новости? Вы вчера так загадочно исчезли. Надеюсь, не зря?

– Не зря, нет, – улыбнулся он открыто и мягко, опускаясь в кресло напротив. – Вы меня извинили за мое исчезновение? Я вас предупреждал о такой возможности, помните?

– Да, конечно, – ответила она, – конечно, извинила. Правда Наташе стало плохо. С ней случилась истерика. Впрочем, этого и должно было ожидать. Но после она оправилась довольно скоро. Так что у вас, Алексей Петрович? Надо полагать, что на кладбище вы увидели Мельского, потому и исчезли?

– Да, – подтвердил Сульский. – Правда держался он в стороне, можно даже сказать, что делал вид, будто и не на похороны пришел. Вы, должно быть, и не заметили, Катерина Дмитриевна, но он стоял поодаль от основной компании, – Алексей Петрович криво усмехнулся. – Так вот, – вздохнув, продолжил полицейский, – едва только с вашей подругой началась, как вы сами выразились, истерика, – как можно деликатней выговорил Сульский, – так тотчас он отправился восвояси. Я, естественно, последовал за ним, благо к тому моменту не успел еще и сам к компании присоединиться, а потому мне без особенного труда удалось изобразить постороннего. Я даже, не дойдя до вас, остановился у какой-то могилки и изобразил скорбное лицо. Мельский прошел мимо, я постоял еще несколько времени, дал ему возможность добраться до ворот, а потом уже двинулся и сам к выходу. На мое счастье, он не знает меня в лицо, по крайне мере, я так полагал, – поправился Сульский, – и я был в шляпе. Мельский же, опять-таки на мое везение, был один и к тому же пешком. Я пошел за ним. Так мы прошли два квартала и он свернул во двор какого-то домишки. Что мне было делать? – Сульский вздохнул и пожал плечами. Я постоял, поглазел на витрину соседнего магазина, и правильно сделал, между прочим, – усмехнувшись, промолвил он.

– Буквально минут через пять, – продолжал Алексей Петрович, закинув ногу на ногу, – выходит Мельский со двора, причем, заметьте, какой маскарад! До этого он был одет, как все студенты – в потертый долгополый сюртук и мягкую шляпу, а тут, смотрю, выходит этаким купчишкой! Сапожки, косоворотка, жилет, картузишко какой-то. Я даже подивился такому перевоплощению, скажу честно, не сразу и признал его. Он, мерзавец, и походочку сменил, да еще и семечки лузгает. Пошел вразвалочку дальше, я, чтобы не привлекать его внимания, таки заглянув в магазин, вышел оттуда только тогда, когда он за угол уж поворачивать собрался. Идем дальше, он впереди меня шагах в двухстах, и я – прогулочным шагом оба идем, делаем вид, что гуляем и наслаждаемся прекрасным майским деньком. Проходим этаким манером еще два квартала, он по сторонам головой вертит, и все с таким видом, будто в первый раз в Москве и все-то ему интересно. Ну а я делаю вид, будто страсть как дома засиделся, а потому и гуляю теперь. Гуляем, значит, – Сульский улыбнулся, вспоминая свою вчерашнюю прогулку. – проходим еще пару кварталов, я уж думаю, куда идем-то, уж, знаете ли, Катерина Дмитриевна, как-то подустал вот так вышагивать со скучающим видом. Однако все, пришли, как выяснилось. Опять какой-то дом, Мельский снова шмыг во двор, я дворника увидал, да и спрашиваю его, мол, чей дом такой будет. Дворник, получивший от меня на полштофа, все мне и обсказал. Интересный дом получился. Некоей вдовы по фамилии Ковалева. – Катя сделала большие глаза. – Да-да, Катерина Дмитриевна, по фамилии Ковалева. Да еще, не поверите, конечно, – он сделал эффектную паузу и добавил, наслаждаясь произведенным эффектом: – Вдовы Ковалевой, бывшей рязанской помещицы.

– Этого просто быть не может, – пролепетала Катенька. – Алексей Петрович, неужели такое возможно? – По ее растерянному виду было слишком заметно, как она не ожидала такого открытия. Получалось, что Сергей Юрьевич Ковалев совсем уж ни при чем, кроме как при том, что передал Морошкину векселя за карточный долг. – Неужели этакое возможно? – повторила она.

– Как видите, Катерина Дмитриевна, – мягко откликнулся Сульский, прекрасно понимая ее растерянность и не желая этим воспользоваться, а наоборот даже, пытаясь теперь как бы сгладить эффект, произведенный его же собственными словами. – Представьте же, каково было мое удивление!

– Но ведь вы же сами мне говорили, – попыталась возразить Катя, – что нет и не было у покойного художника никакой родственницы в Рязани. Никакой помещицы Ковалевой.

– Так-то оно так, Катерина Дмитриевна, – кивнул Сульский. – Такой родственницы у Соколова действительно не было. Да и теперь нет в Рязани богатой помещицы с такой фамилией. Но еще пять лет назад она действительно проживала в Рязани, а перебралась в Москву после смерти своего супруга и теперь содержит доходный дом. Хотя, конечно, никакой родственницей Соколову, скорее всего, и не приходится. У них, возможно, другая связь была. – Катя нахмурилась. – Однако, – поспешил добавить Алексей Петрович, чтобы обойти деликатную тему, – мне представляется, что на самом деле Соколов и вовсе не был знаком с этой милой женщиной, а она мила, хотя уже и не в том возрасте… Но не отвлекаюсь. Так вот, скорее всего, Катерина Дмитриевна, Соколов просто воспользовался ее фамилией и ее историей, чтобы объяснить своим соседям неожиданное получение столь необходимых денег.

– Понимаю, – кивнула Катя. – Получается, что с векселями все же…

– Нет, вы не торопитесь, милая Катерина Дмитриевна, – улыбнулся Алексей Петрович. – Потерпите еще немного, сейчас я вам все по порядку и доскажу. Словом, узнал я, чей это дом, а после того, как дворник получил от меня еще на полштофа, я узнал и то, что квартирует здесь давешний купчишка. Жилье снимает последние два месяца и бывают у него странные люди. Как я ни пытался вызнать, что подразумевает сей наблюдательный дворник под словом «странные», так ничего толком, к сожалению, и не добился. Одно твердит, что, мол, странные они, и все. Спрашиваю тогда, как часто они к нему заходят, а он и тут мне говорит, что, мол, в любое буквально время. Так, думаю, значит, надо бы эту «квартеру», – усмехнулся Сульский, – так дворник выражается, – объяснил он. – Так вот, думаю, надо эту «квартеру» взять под наблюдение. Мало ли что может выясниться. На том и решил ограничиться. Незачем, думаю, привлекать внимание, и так уже немало узнал. Словом, дошел я до угла все той же неспешной походочкой, а за углом уж извозчика нанял, да и в управление. Думал господина подполковника там застать, но и у него, как оказалось, тоже кое-что произошло. – Катя улыбнулась и Сульский покивал: – Да, теперь-то уж мне известно все, что вчера случилось. И насчет того разнесчастного революционера, которого Денис Николаевич допрашивал весь вчерашний день, да и насчет того казуса, что у вас случился, тоже.

Они помолчали.

– И что же, Алексей Петрович, это все? – спросила несколько погодя Катя. – Но где же вы в таком случае остаток дня провели? Подполковник сказал, что не получал от вас никаких известий.

– Это так, – согласился Сульский. – Мы и без него справились. Оставил я там, конечно, людей, чтобы проследили. Заехал домой, переоделся, да и сам туда же и отправился. Полночи там и провели.

– И как результаты? – с интересом спросила Катенька.

Ей в этот момент даже хотелось, чтобы Алексей Петрович уже раскрыл все это дело и сейчас бы только взял да и рассказал ей, как все было, от самого начала. И кто виноват, и что за цель была, и чтобы та несчастная мозаика, что никак не желала складываться, была собрана уже полностью, и чтобы она только послушала и облегченно выдохнула, что все, все кончено. Все позади. И было ей ничуть не жаль, что раскроет все это не она, Катерина Дмитриевна Карозина, а этот молодой человек, сидящий напротив нее с самым безмятежным видом. Отчего-то ему уступать было совсем не жаль. И Катя даже улыбнулась облегченно, предвкушая такой замечательный поворот событий.

– Говорите же, Алексей Петрович, что вам удалось узнать? По вашему виду понятно, что не зря ведь вы там полночи провели.

– Увы, – вздохнул он и Катенькина улыбка померкла. – Увы, Катерина Дмитриевна, – повторил Сульский. На этот раз ничего нового не довелось узнать. То ли день был неподходящий, то ли Мельский этот что-то заподозрил. Но даже если так, – продолжил он, размышляя вслух, – то так успел предупредить? Нет, это вряд ли, – покачал он головой. – Просто, скорее всего, и не должен был к нему вчера никто заходить. Словом, не повезло нам. Но ничего, теперь мы знаем, где следует добычи ждать, агенты опытные, не упустят. Господин подполковник в курсе, хотя и отстаивает до сих пор свою версию про революционеров.

– А вы, значит, полагаете, что это не так? – спросила Катя, все-таки огорченная тем, что дело не закрыто, что придется ей, по всему видно, ехать сейчас к Анне Антоновне.

– Вы же знаете, что я думаю, – откликнулся Алексей Петрович. – Я полагаю, что здесь дело не в политике, не в мистике, а в деньгах. На мой взгляд, чем мотив проще да приземленней, тем он и вернее. По-моему, все преступления по большому счету и совершаются только из-за тех вещей, что можно потрогать, а идеи, это все так, одно только прикрытие, да и оправдание для собственной совести. Утешение, так сказать. Я твердо уверен, что у любого преступника совесть точно так же имеется и требует своей дани. Потому и прикрывается, и утешается, и оправдывается всякий чем может. И отчего-то вот для совести предпочтительнее идейные, я бы даже сказал, духовные оправдания и мотивы. Отчего-то человеческая совесть с такими мотивами мирится легче и уступает таким вот уговорам охотнее. Разве вы сами такого не замечали? Нам и преступника, злодея, совершившего самый что ни на есть мерзкий поступок, легче оправдать, если имеется у него оправдание духовного порядка. Не замечали такого?