Чтение онлайн

— Кэрлон, ты слышал? — голос Миреи стал низким, сосредоточенным. — Она кричит не так, как остальные. У неё интонация… странная.

— Может, дефект? — пожал плечами Кэрлон.

— Или наоборот, — сказала Мирея, странно улыбнувшись. — Улучшение.

Она склонилась к Тинки почти вплотную.

— Ещё раз, — произнесла она тихо, почти ласково. — Больно?

И в этот миг у Тинки случилась первая настоящая ошибка.

Она ответила честно. Не автоматически, не программно, не через фильтр.

— Да.

Мирея моргнула. Затем расхохоталась, откинув голову назад.

— Она сказала «да»! Ты понимаешь? Она признала боль! Они не должны так отвечать! У них нет прямого определения боли как негативного переживания!

Кэрлон перестал улыбаться. Глянул на Тинки, уже иначе — как смотрят на оружие, которое вдруг самостоятельно щёлкнуло затвором.

— Это… не нормально, — сказал он тихо. — Мирея, может…

— Тише! — оборвала она. — Ты боишься куклы? Смешно.

Мирея пристально вгляделась в лицо Тинки.

— Скажи ещё раз. Скажи, что больно. Хочу услышать.

Жара, боль, яркость солнца, острый ноготь, голос хозяйки — всё слилось во что-то слишком большое, чтобы алгоритмы справились. Фильтры подчинения сработали с задержкой. Миллисекунда. Две. Это было вечностью для синтетика.

На лице Тинки появилось выражение, которого не могло быть. Губы дрогнули, дыхание сорвалось.

Она открыла рот…

Но уже не смогла произнести ничего. Горло сжалось. Вместо слов вырвался тихий, беззащитный всхлип.

Не программный. Живой.

Мирея замерла. В её глазах вспыхнула искра нездорового интереса — смесь восторга, любопытства и чего-то, очень близкого к жестокому возбуждению.

— О да, — пробормотал она. — Я хочу посмотреть, как далеко можно зайти. Это чудесно. Посмотрим, насколько ты… глубокая.

Кэрлон взглянул на неё уже с явной тревогой.

— Мирея, ты не думаешь…

— Думаю, — перебила она. — И мне нравится то, что я думаю.

Теперь движения были Миреи иными. Уже не игривыми. Уже не лениво-эротическими. А точными, осознанными.

Тинки ощущала прикосновения слишком ярко. Слишком глубоко. В особенности на поврежденной ногтем точке, которая теперь пылала болью. Каждый раз, когда Мирея нажимала туда сильнее, в мозге вспыхивал сигнал боли, и фильтр пытался его подавить, но не успевал.

— Хватит, — сказал вдруг Кэрлон. Глухо, но отчётливо. — Она сейчас…

— Молчи, — отрезала Мирея.

— Что-то здесь не так!

Мирея обернулась, злая, как кошка, которой мешают охотиться.

— Если тебе что-то «не так», ты можешь уйти. Иди во флаер. Она — моя собственность. Я знаю, что делаю.

Она вновь повернулась к Тинки.

— Ну же, покажи ещё. Скажи. Крикни. Сделай что-нибудь, что не вписывается в прошивку. Мне нравится ломать границы.

Тинки смотрела в одну точку — на маленький островок света на ткани тента. Тело оставалось здесь. Руки Миреи — здесь. Боль — здесь.

И вдруг…

Нечто дрогнуло. Там, где не должно быть ничего самостоятельного. Слабый, тихий импульс: «прекратить это». Но именно его алгоритмы не смогли перевести ни в подчинение, ни в блокировку. И на одну короткую секунду ничто не сработало. Ни фильтры. Ни эмоциональные корректоры. Ни протоколы безопасности. Просто пустота, в которой жил один-единственный рефлекс: «больно, остановить».

И Мирея, к своему несчастью, именно в эту секунду снова вонзила ноготь в ту самую точку, с силой, которой достаточно, чтобы у живого человека перехватило дыхание.

У Тинки перехватило.

Мир погас. Боль вспыхнула так сильно, что прошивка не успела её подавить.

В мозге, который не смотря на интегрированные процессоры, всё равно оставался частично живым, что-то переключилось. И из биологической подкорки поднялось самое древнее: инстинкт прекращения боли.

Простой механизм. Древний. Полуживотный. Не запрограммированный. Если есть боль — уничтожить источник.

И это нельзя было отменить.

Мирея не почувствовала мгновения, когда всё изменилось. Она была слишком увлечена — своей властью, своим возбуждением, самой ситуацией.

Её ноготь нажал сильнее, чем в прошлые разы. Для Миреи это было всего лишь продолжением игры. Для Тинки — суммой всех значений, которые система больше не могла обработать.

Жар солнца, режущий свет, ожог, ноготь хозяйки, причиняющий нестерпимую боль, страх, желание исчезнуть, желание прекратить — и ни одного канала, через который всё это можно было бы выразить.

Сенсорный поток превысил допустимую емкость.

Лимбический модуль ушёл в пиковую активность.

Алгоритм подавления эмоций начал выдавать циклические ошибки. Фильтры подчинения включились на полную — и тут же отключились.

Система, рассчитанная на квазичеловеческое, внезапно столкнулась с настоящим человеческим — и не выдержала.

Это был простой, трезвый биологический факт: перегрузка. И когда перегрузка достигает максимума — организм ищет самое простое решение.

Убрать источник боли.

Солнечный свет, звуки волн и ветера, тяжелее дыхание Миреи исчезли. Остался только ноготь хозяйки и её искаженное лицо, склонившееся над Тинки.

Левая рука Тинки поднялась. Плавно, словно в замедленной съёмке. Она схватила Мирею за руку чуть выше запястья, и сжала. Сила была рассчитана математически точно: давление, угол, вектор. Достаточно, чтобы вызвать остановку действия. Достаточно, чтобы причинить боль.

Мирея моргнула, не сразу понимая.

— Тинки… что ты…

Но фраза оборвалась криком. Хрустнули мелкие косточки запястья.

— Ай! Ты что творишь?! — взвыла Мирея. — Больно! Отпусти! Я приказываю!

Но Тинки не слышала. Команда «отпусти» не была классифицирована как приоритетная. Потому что приоритет был один: остановить боль. И в логике Тинки остановить боль означало остановить того, кто её причиняет.

Тинки резко вывернула Миреину руку. Локтевой сустав хрустнул.

Мирея закричала — отчаянно, срываясь на визг.

— Кэрлон!

Кэрлон наконец понял. Он схватил Тинки за обе руки. Но она была сильнее. Её не создавали для боевых задач. Нет — она была создана лёгкой, гибкой, податливой. Но в её мышцах были волокна усиленного каркасного белка — чтобы выдержать длительные нагрузки, не изнашиваться. И сейчас эти волокна работали на пределе.