Чтение онлайн

Перед устным экзаменом вывесили оценки за письменный. У меня нежданная четвёрка. Возмущён. Всё правильно решил, твердо знаю. После того, как при сдаче устного взял билет и сел вроде готовиться, первым делом «побазарил» с экзаменатором по поводу этой четвёрки. Он принёс саму мою работу и показал: «Видите, главная задача решена длинным путём?». Я ему: так это ж черновик! А вот и чистовик, сложили его вчетверо, видимо, даже не посмотрели. Мужик вменяемый, молодец: тут же пошел к зав экзаменационной комиссией (та тоже принимала экзамен тремя рядами поодаль), поправили на пятёрку, оба расписались. Удовлетворенный, стал отвечать без подготовки на билет. Мой экзаменатор быстро понял: билет – это несерьезно. Стал задавать задачку за задачей. Одновременно под его эгидой – 5–6 сдающих. Так он и ходит вдоль ряда и, кто готов к очередной, решил предыдущую, добавляет новую задачу. Вот опять дошел до меня, увидел непонятную цифру 43 и, недоумённо: «Это откуда взялось?» Номер Вашего очередного задания, говорю. Не так уж и смутился, не сразу отстал. «Ладно, последняя: что больше – логарифм из числа 3 при основании 2 или из числа 2 при основании 3?». Получив ответ, поставил вполне мною заслуженную пятёрку, забрал бумаги с решениями, подписал у той же заведующей и выпустил меня ликовать. Первым делом телеграмму домой: «10 баллов! Уверен, примут». На последние деньги!

В день приезда у меня в кармане оставалось 300 рублей (230 билет стоил, еще 70 потратил по дороге, три дня ведь, еда-вода). Прожил на них 11 дней. Дальше-то на что жить? Армянин один в общежитии (уже защитившийся) посоветовал: сходи в Вузком комсомола, у них на такие экстраординарные случаи и денежки кое-какие водятся. Съездил на Ленгоры на 10-й этаж главного корпуса, где общественники – партком, профком и комсомол. Сочувственно выслушали. Предложили поехать в подшефный колхоз, поработать с только что зачисленными математиками. Те же медалисты, дня два как уехали. Там ночлег и кормят. Всякие полевые работы – сенокос, прополка Объяснили, как добраться автобусом от станции Можайск. Денег на дорожку дали…

Явился я туда на следующий день после полудня. Ребята все москвичи, разговоры у них столичные. Я себя вообще-то считал начитанным парнем. А тут мелькают такие имена! Пришвин, Куприн, Дидро, Паустовский какой-то… Таких имен не слыхивал. Или: у Гайдна больше 100 симфоний. Врут? Как успел? У Бетховена одних только фортепианных сонат за 30. Или еще: как наклонять тарелку с супом – к себе или от себя? Я про себя думаю: во дураки, проще ж прямо из самой тарелки и допить…

Но больше всего меня поразил эпизод, что перед глазами по сей день. Ходили в выходной на Москву-реку купаться. Вот искупались, вышли из воды, кто где переоделся… Одна из девчонок же надела платье, под его прикрытием при всех стащила плавки с себя и пошла так до деревни без трусов. Я сгорал от стыда, возненавидел её. Всем остальным хоть бы хны! Странный же народ эти русские!

Во второй день работы в поле обратил на меня внимание глава колхоза, проездом притормозивший у нашей бригады пропольщиков. По комплекции я заметно выделялся из общей толпы (математики ведь народ мелковатый). Подошёл: «Пойдёшь в кузню молотобойцем? Я тебе и деньги заплачу. А то мой-то запил, кузнец простаивает в эту страдную пору». Что же, говорю, дело знакомое, позапрошлым летом целый месяц в отцовской МТС кузнецу помогал. Наутро в кузню. И «Сам» пришёл, посмотрел, остался доволен своим выбором. А под конец заплатил 112 рублей. Так что вернулся в Москву богачом. Меня ждал еще и перевод из дома в университетской почте (234 отделение, поди, по сей день в зоне «В») «до востребования» на 200 рублей. Должно хватить до первой стипендии. Она, уже выяснял, бывает 9-го числа месяца.

И проблема ночлега решилась весьма успешно. Муж двоюродной сестры, Галуст, был аспирантом в ИНЭОН, институте Президента Академии Наук Несмеянова. Комнаты в их общежитии на двоих. Но сосед Галуста уехал на каникулы (август же). Так что спать было где. А в Москве разгар Фестиваля молодёжи и студентов, праздник, бардак! Не с моими деньгами в такое общество соваться. И Галуста стеснять, по мне, неприлично.

Опять в Вузком, опять Можайский район, теперь с журналистами (сборная солянка: от второго до пятого курса включительно, и тут – все москвичи). Из всей оравы один только Игорь Кудрин станет потом известным журналистом, долгие годы окажется собкором Центрального телевидения в Испании (с КГБ его отношения не выяснял, хотя уверен, без сотрудничества с разведкой сгорел бы быстро). Лет через пять еще Галю «синеглазую» (с этим именем было четверо девчонок, я их всех окрестил по-своему) встретил в коридоре журфака. Я первокурсник, а она преподавала здесь же русский язык. Слава Богу, не в нашей группе. Было бы очень неудобно: мы же несколько раз встречались в Москве после «колхоза» и даже целовались.

Работаем: лён теребим, сено косим-ворошим, умные разговоры ведем. Хорошо! А мои отношения с журналистами прервались неожиданно досрочно. Денька за три до завершения нашего пребывания одна из девчонок, уже не помню, с какой стати, походя бросила: «Ну, какой ты мужчина!» И в самом деле пока я был мальчиком. А обида смертельная! Сформулировал в голове ответ и, улучив момент, когда мы опять оказались рядом, выдал: «Я плевать на тебя не хочу, тем более – доказывать свои мужские способности». Она в рёв. Ревёт час, два. Весь день! Стерва какая! Как самой хамить – так язык без костей, а как ответ достойный – истерика! И так – всю жизнь. Не могу понять женщин, хоть убей. Что у них за психика…

Часов около 9 вечера мужики навалились на меня: ты же видишь, она вот-вот с ума сойдёт, тебе придётся уехать. Собрал нехитрые пожитки, вышел на дорогу без какой-либо надежды. А до Можайска – 14 километров. И повезло, какой-то автобус пустым возвращался в райцентр, подхватил меня, довез до станции, где на вокзальной скамье и переночевал до начала 6-го утра, а там первым рабочим поездом – в Москву (тут были тепловозы, и эту магистраль электрифицировали несколько позже).

К Галусту, куда же еще. Его доброта без края, а мне все равно стыдно. Езжу каждый день в учебную часть факультета. На второй или третий день я им основательно надоел, дали направление в общежитие, предупредив: оно еще не готово, там ремонт. Конечно, я поехал. Оно тоже в Черёмушках, только на другой трамвайной линии, 22 маршрута (101-й корпус). Действительно, пока никого нет из обитателей, один только комендант с семьей. Отставной майор КГБ. Живёт тут же на первом этаже, в служебном коридоре. Могу только, говорит, 520-ю на пятом этаже предложить, единственно отремонтированная и меблированная комната. Мне одно место и надо! На пятые-шестые сутки стали появляться и «коллеги». В нашей комнате интернационал: осетин Мурад Шавлохов, грузин Тамаз Иванидзе, русский Игорь Карташов (?) и аварец, сын председателя Радиокомитета Дагестана, Роальд (фамилию не помню). Все – голь перекатная, кроме дагестанца. У меня была одна рубашка, у Игоря и Тамаза – по две, у Мурада – три, в придачу к скрипке (хочет научиться хорошо играть на ней, то и дело пиликает танец маленьких лебедей). А у этого «буржуйского» сынка – шесть! Он их носит по два дня и раз в неделю по три штуки отдаёт в стирку.

Вот и «физик» Костя Юдин приехал из Пятигорска (193 см!). Один из тех, кто ходил ко мне на Стромынке задачки решать. Столкнулись лицом к лицу, пожали руки, перекинулись парой слов, и он мне: «Ты когда умудрился язык выучить? Тебя понять нельзя было месяц назад». Утешил. Значит, по-русски я начал уже сносно говорить.

Ещё был интересный эпизодец, сыгравший роковую роль в моей бурной жизни. Небольшого роста грузин (тоже забыл имя) пожаловался: не могу познакомиться с девушкой, как это делать, подскажи. Пойдём, говорю, покажу наглядно. Вышли на улицу, двое девчат навстречу. Я их останавливаю. Извините, говорю, мой друг хочет познакомиться, а сильно робеет. Разрешите вас познакомлю? Они смеются и разрешают. Оказалось, обеих зовут Валя, одна Сапрыкина (посимпатичнее), другая Самусенкова (не в моем вкусе). Одноклассницы. Обе уже ушли из школы. Самусенкова даже в педучилище продолжает учиться, работает воспитательницей в детсаде. А Сапрыкина на сборочном конвейере Второго часового трудится. Походили вниз-вверх по нашему «Бродвею» (трамвайной линии, тогда называлась 5-я Черемушкинская, а теперь именуется Кржижановского), девушкам уже и домой пора. Выбираю Сапрыкину проводить. Грузину поручаю вторую Валю. Ничего у них, понятно, не получится: она на голову выше ростом. Знать бы, чем эта идиотская бравада мне обернется через год-два…

Учёба давалась легко. Всё понятно, всё запоминается. Из дому прислали старое пальто отца, перелицевав, с сатиновой подкладкой. У нас же понятия не имеют о зимних пальто. Но я считал себя обеспеченным на зиму. В этом пальто и на демонстрацию по случаю 40-летия их революции ходил (единственный раз в жизни), когда Мао еще благоволил (тоже в последний, правда, раз) стоять на трибуне Мавзолея с нашими «вождями».

Первую сессию сдал всё на «отлично», в основном досрочно. Академик Иван Георгиевич Петровский, беспартийный наш ректор, преподнёс подарок отличникам за казенный счет: человек 25 отправил в Питер, оплатив билеты туда и обратно и обеспечив общежитием в тамошнем университете. Мы там были две недели. Первую из них потратили на Эрмитаж. Ходили к открытию (благо, недалеко, в пешеходной доступности), переходили из зала в зал до самого закрытия. Там обычно и перехватывали чего-нибудь подешевле из еды. Можно сказать, выучили наизусть всю экспозицию. И, надо же такому случиться, никто из нас не сообразил залезть на третий этаж. Не знали, «дикари», что там тоже есть картины. Да какие! И никто не подсказал. А там, на Невской линии, французские импрессионисты. Вряд ли кто из наших имел о них хоть какое-то понятие. Лично я впервые услышал о них года полтора спустя от Лени Хрусталенко, сына киевского художника, безуспешно пытавшегося поступить на физфак МГУ. Но о физфаке потом, потом…

Ну, в дополнение к моему ликбезу, наши студенческие привилегии. Первым делом еда. Мы не успевали в общежитии завтракать, разумеется. Встал, умылся, натянул штаны, беги на трамвай, в 9 начало занятий. Входили в главное здание обычно через «клубный» вход, ближайший к остановкам транспорта. А в фойе… Изобилие бутербродов на лотках! С черной икрой (1,40), с красной (1,10), с копченой или вареной колбасой, с сыром-маслом (конечно, эти куда дешевле). И в столовых добрый выбор. Абонемент на 10 комплексных обедов – 10 процентов скидки. Цены – на любой карман: по 2.50 за обед, 3.50 и 5 рублей (последний для немногочисленных «буржуйских» сынков да состоятельных аспирантов и сотрудников, для них же на 2-м этаже, рядом с Актовым залом, было и нечто похожее на ресторан, за которым укрепилось название «профессорский»).

В клубе у нас – и кино, и театры приезжают, и лекции познавательные случаются. Вот академик Келдыш, будущий президент АН СССР, к 65-летию одного из коллег-академиков (фамилию не запомнил) осанну поет (из которой я ничего и не понял). Или кинокритик Абрамов, прежде чем показать нашумевший голливудский фильм, битый час рассказывал об этой индустрии, ее методах работы. Оказывается, например, там есть даже фирма, поставляющая смешные эпизоды. Создали картотеку из всех предыдущих произведений, поняв, что в этой области очень трудно что-либо принципиально новое выдумать, и по заявкам режиссеров выдают несколько вариантов смешных решений для их сценарных ситуаций. Представляете? Никаких компьютеров, лишь картотека! И театры бывали разные. Свой, с Моховой, а то и знатные городские.