Чтение онлайн

Касательно Актового зала, что над главным входом МГУ: он для классики. Раза два-три в месяц приезжают московские оркестры – и «Гос», и филармонии, разок был даже оркестр Большого театра с дирижером Гауком. Да и вообще многие знатные дирижеры по сей день считают за честь выступить в Актовом зале МГУ. В мое время бывали и Курт Зандерлинг, и Кирилл Кондрашин, а вослед Хайкин, Дударова, Светланов… За год заметно «отяжелел» в культурном отношении, жадно глотая до того мне неведомое. Летом на каникулы домой поехал. Уже крышу оформляли в только что отстроенном отцом доме (перед отъездом я дня 2–3 участвовал в копке фундамента). Как раз успели полностью завершить крышу, затащить шифер, и пора возвращаться в Москву. А там прямо с первой недели сюрпризец тот еще.

Трое с нашего курса москвичей пьянствовали с какой-то девушкой. Как она утверждала, побили её, изнасиловали, и она явилась часа в четыре утра в милицию с жалобой на них. Ребят арестовали перед самым началом учебного года. Сообщили на факультет. Тут, понятно, «персональное дело»: исключить и из комсомола, и из университета. Я был первым (но не единственным), кто на собрании высказал сомнение. Какого чёрта, говорю, ещё ничего не доказано, а мы их будем исключать. Ну, была у них девушка, пила с ними спиртное, но ещё надо доказать, что её насиловали. Пока же идёт следствие. Вот будет суд, признают виновными, тогда пожалуйста – исключайте. А сейчас-то за что? Никто из нас там не был, никаких оснований поверить какой-то девке у нас нет, а своих товарищей, с которыми мы больше года учимся, так сразу и исключать (все это – по логике простолюдина, никаких законов по этому делу я не знал). Но толпа сочла, что у нас просто так не сажают, и исключила всех троих из комсомола. А там и с приказом об исключении из МГУ задержки не было.

Двойная ирония судьбы: после более чем года разбирательств и мучений по тюрьмам и пересылкам мужиков оправдали подчистую, даже вынуждены были восстановить их в МГУ. Но никто не извинился за украденный из их жизни год.

Поди знай, что та же участь ждала меня, их рьяного защитника! По прошествии 2–3 недель после того собрания и меня забрали из постели около полудня, посадили в кутузку (114 отделение) по обвинению в изнасиловании девы, что ночевала у меня, стала женщиной (наутро сам же и проводил ее домой). История была из банальнейших, тысячелетиями ежедневно повторяющихся. Был в фойе Актового зала бал целинников (тогда еще Кремлевского Дворца Съездов не существовало, либо в Колонном зале устраивались после летних работ на целине, либо в нашем Актовом). Мы уже жили тут, на втором курсе нас переселили в общежитейские корпуса-пристройки к главному зданию… Только под конец вечера я спустился туда. Пару танцев с девушкой по имени Юлия, и кончился бал около 12. Предложил ей забрать пальто из гардероба (он тоже закрывался) и пойти ко мне. Она согласилась. И осталась на ночь. Около шести утра проводил ее до дома (3-я Фрунзенская), назначили с ней следующее свидание на вечер понедельника, и я вернулся домой отсыпаться (воскресенье). А эта дурёха перед матерью решила «оправдаться» (мать-то у неё о-го-го – преподаватель Института иностранных языков!). Та её потащила в милицию, заставила написать заявление, повела на судмедэкспертизу… Вот меня и «изолировали».

Дня через два выпустили, конечно. Но вкусить баланду СИЗО пришлось-таки.

Следствие вела Вера Анашкина в Ленинской районной прокуратуре (был слух, что она жена зампреда Верховного Суда Анашкина). Разбиралась основательно, ничего не скажу. Устроила очную ставку «виновникам торжества». Задавала, по моему разумению, «бесстыже» прямые вопросы и ей, и мне (например: «Извини, девочка, а как ты ноги раздвинула?» Та: «Он мне коленом раздвинул». «А что, экспертиза зафиксировала синяки?» «Нет, я же не сопротивлялась»). Дело закрыли с формулировкой «за отсутствием состава преступления». А меня к тому времени отовсюду уже исключили. Традиция!

На комсомольском собрании «хлопнул дверью». Сказал: «Постыдитесь, на любого из вас могут сделать поклёп. Потерпите хотя бы до конца следствия». И, не дождавшись их «обсуждения», покинул зал. Раззадорил, скорее всего. В мое отсутствие и приняли решение, вопреки своему же уставу.

Районный прокурор, подписывая постановление о закрытии дела, спросил: «Исключили из университета?» Да, говорю, из комсомола вроде тоже. «Это незаконно, – сказал, – идите восстанавливайтесь. Мы необходимую справку дадим, если запросят». Но мне уже заменили формулировку приказа: не за «недостойное поведение», а «за нарушение внутреннего распорядка общежития». Хрен редьки не слаще: восстановлюсь, общежития не видать, жить-то где, на какие шиши?

В те тревожные дни по-настоящему близкие люди всячески меня поддерживали. Кто-то из ребят познакомил с адвокатом-армянином, который меня бесплатно проконсультировал. Та самая Валя Сапрыкина то и дело прибегала в общежитие дух поддерживать. Даже брат Арсо, в тот год уже закончивший школу, приехал, привёз мешок яблок от дяди Телемака, брата отца (денег-то ни у кого нет, помогают, кто чем может). Яблоки вдвоем и продали на Даниловском рынке, выручили 145 рублей…

С братом однажды сходили и к этой Юле домой. Её мать, которой в прокуратуре, видимо, объяснили, что дочку никто не насиловал, злорадно сказала: «А я и не добиваюсь, чтобы Вас посадили, достаточно и того, что из МГУ выгнали». Лет 14 спустя, владея уже вторым дипломом этого же МГУ, было у меня неприличное желание отправить ей нотариальные копии своих дипломов. Подавил, конечно, не достойное приличного человека злорадное чувство.

С Сапрыкиной вышло нехорошо. Умиляясь тому, как она печётся о моём «благополучии», я ей даже обещал: «Вот выкручусь, и женюсь на тебе». Так и женился, на свою беду. Жизни у нас не получилось. Через два года, уже при годовалом сыне, разъехались. Но это уже совсем другая эпоха моей жизни. У нее будет своё название и свое время.

«Спасибо за очередную главу, читаю с интересом. У меня создается впечатление, что я читаю не о человеке, которого знаю, а о каком-то литературном герое. И еще хочу сказать, у меня раньше были какие-то иллюзии: может, написать что-нибудь, к примеру, о наших местных каких-то событиях. Теперь точно знаю, что писать мне противопоказано. Ни навыков, ни таланта нет. Если говорить о навыке (или умении), этому, как минимум, надо учиться, свыше это не приходит. А вот талант – от бога. Из своего личного опыта: попытался что-то написать по поводу каких-то наших местных событий, получилась ерунда. Боясь показаться необъективным, я приводил конкретные факты, имена… В результате получился донос. Слава богу, этого никто не видел. А почитав твое, понял, что это не мое. Как в том анекдоте, да наоборот: чукча не писатель, чукча читатель.»

Саша Лазарев.

«Орбели Григорьевич, я прочитал Ваши опусы, просто еще не успел написать, т. к. сейчас готовлюсь к госэкзаменам и защите диплома в институте. Пишете Вы просто, свободно и интересно, без каких-то лишних „писательских“ заморочек, и это втягивает в чтение, так что прочитал за раз. Мне нравится. Как будто переносишься в то время и пока читаешь – находишься там».

Сергей Старухин

«Чего так удивился девчонке без трусов? Обычное озорство. У нас на Руси не то еще бывает. Вот недавно пара пацанов (пишут – около 18-и, не более) часу в 12-м дня в самом центре Самары, на краю какого-то бассейна, спокойно занялись половым актом на глазах у изумленных прохожих, удовлетворили друг друга, оделись и ушли. Теперь, говорят, их ищут, чтобы примерно наказать. Это в миллионном городе. Ищи ветра в поле»…

Виктор Гарнецкий

Первая моя женитьба была скомканной, впопыхах, как русские говорят. Самому жениху едва исполнилось 19. Невеста на 2 с половиной года старше. Она не из образованных (школу бросила после 8-го класса), но в жизни уже определилась, на конвейере часового завода работает. А я ни к чему не приспособленный оболтус, исключенный из МГУ без какой-либо квалификации. Предстоит определиться в жизни. Но это разве свадьбе помеха?

Сапрыкины устроили ее чин-чином: старшую выдают! Жили они в недавно полученной двухкомнатной квартире (5-й этаж блочной пятиэтажки без лифта, кроме Вали еще трое, младше ее, из них один мальчик). Дали квартиру отцу семейства, каменщику на стройке. В Москве тогда 10 процентов построенного жилья отводилось самим строителям. Их не хватало, заинтересовывали ускоренным получением жилья в столице. Очередь Коли Сапрыкина дошла не то на 6-м, не то на 8-м году его работы и проживания семьи в общежитии (годами многодетные семьи живали в общежитейских комнатках, нередко – две семьи в одной, это считалось в порядке вещей). Предмет гордости же: всем – комнату в коммуналке, а ему (шестеро все-таки!) – квартиру целиком. В большой комнате и собрали «кагал» (человек 15, кажись, большинство родственники из Старого Оскола). Хозяйка сварила традиционный самогон (сахар да дрожжи) в нужном количестве, пили по-русски, без удержу, пели «Шумел камыш» (впервые тогда и услышал ее), веселились. С моей стороны только Мурад Шавлохов был. Ему все это не очень понравилось, кажется, отвалил при первой же возможности. Так и я не был в восторге, и что из этого?

Выделили нам на несколько ночей малую комнату, сами устроились в большой и в кухне (метров 10, поди). Знали, что ненадолго, я вот-вот уеду. Билет на поезд на 29-ое число был в кармане (свадьба была, кажется, 25-го). Куда?

В донецкие шахты. Пытался сначала завербоваться. Не взяли: призывной возраст не годится, нужен работник хотя бы года на три, на меньший срок договор нельзя заключать. Посоветовали: езжай за свой счет, примут с радостью. Вот в Гукове (70 км от Ростова) давеча новая шахта открылась. Общежития есть на всех шахтах. Я пошел и купил билет (из Москвы прямого хода-то нет, ехать надо до станции Зверево, дальше 15–20 км – чем попадется). Еще и выписаться из общежития МГУ надо, иначе сама идея – насмарку: в СССР без прописки на работу не берут, а без штампа выписки с прежнего адреса в паспорте по новому адресу не прописывают. Порядок есть!