Чтение онлайн

Но привыкалось пока умеренно. Перестала верить в каждой мелочи Мораг, начала переспрашивать отца Колума о том, кто в замке какого нрава, чтоб не попасть впросак. Привыкла принимать слухи, но привыкла их и проверять, сама навещала больных — следить за здоровьем прислуги есть обязанность хорошей хозяйки. Пытаться понять нужды, потребности, пристрастия мужа — тоже обязанность хорошей хозяйки. И жены. Покамест кроме совместного времени в спальне — весьма короткого — не было ничего общего в жизнях графа и графини Аргайл.

— Мораг, а что его милость любит? В смысле еды… Есть у господина графа любимые блюда?

— Баб он любит, миледи. Сами поняли, должно быть, уже. А что есть — тут ему без разницы, было бы свежее да горячее. С бабами, впрочем, то же то самое — свежее да горячее подавай. Тут тоже всё берет.

Да, совсем не то, что Кэт ожидала услышать при невинном вопросе про еду. А Мораг продолжала повествовать, как и всегда, с отменной простотой:

— Ему, главное, не отказывать, миледи. Не терпит он этого.

— Что значит не терпит? Бьет?

— Этого не знаю. Меня не бил. Но не любит, когда дают не от сердца, чует это всегда.

Лжет, подумала Кэтрин, кабы чуял — уж понял бы, что она с ним как раз не от сердца. А потому что должна, повенчали, надо, супружеский долг. Да и поди откажи такому… Муж подавлял своей персоной — даже в отрыве от просто физической силищи, которая для средних размеров мужчины у него была просто чудовищная. Хотя оборотней так и вызнают — по силе, превосходящей обычного человека, если оборотень не удосужится спрятать ее. Свежей, Кэтрин, наверное, и была, но горячей, что бы оно ни значило, точно себя не ощущала. Не от сердца… Да можно мужчине и не от сердца давать, коли муж, можно просто терпеть. Так же все делают или почти все. К тому же, когда он гладит ее в особых местах — это бывает приятно, а вот остальное… далеко уже не так, как девицы вздыхают до свадьбы, мечтая. Кэт не мечтала, но чужие мечты слышать доводилось, и теперь она не понимала их вот совсем. Порой Кэт казалось, что муж устраивал бы ее куда больше, кабы не нужно было с ним спать — и понимала при том, что по сравнению с иными прочими муж ей достался чистое золото: гардероб подарил — перешивай не хочу, не бьет почем зря, в спальне не принуждает к странному и запретному, да еще и большую часть времени не дома, в разъездах, только за ужином, бывало, и увидишься. Если бы еще по лицу его, по словам или еще как научиться понимать, доволен ли он ею как женой или нет… Но нет в мире полноты совершенства ни в чем, кроме Господа нашего, а потому и самому лучшему мужу всегда чего-то недостает.

В спальне у огня теперь стояли пяльцы, в холле на свету — ткацкий станок и столик с пергаментом, кистями и красками. На огороде леди Маргарет, тьфу ты, ее огороде заново насыпали грядки, переплели изгороди, пропололи сорняки. Сама и прополола — почти везде, да еще падчерицу Джен с собой взяла, показывала ей, где какие травы посажены, чем пахнут, от чего и как помогают. Теперь, вместе с вездесущим молчаливым стражем (Йан, его звали Йан) на пригорке, сверля Кэт темным взором, восседала старая Нэн — но Кэтрин до того не было дела, когда они с Дженет, хохоча, после работы бегали еще и в догонялки по склону холма. Пусть старуха думает что угодно, а уж она-то девочке не враг. Дженет и впрямь оттаивала, становилась живее и даже милей личиком, чем показалось с первого взгляда, и Кэтрин возилась с ней, как возилась бы с младшей сестрой — благо, было у нее тех младших сестер в достатке. Джен ходила за мачехой хвостом, Джен смотрела, как та скручивает канитель для вышивки алтарного покрова, Джен принялась сама шить из лоскутков платья для своих кукол, Джен помогала натягивать основу на ткацкий стан, завязывая маленькие узелки в местах крепления нитей.

— Дженет, а читать ты умеешь?

— Нет, ваша милость.

— Как же можно девице не уметь читать? Чему ты сможешь научить своих детей?

И вот к пергаменту на столике в холле добавились перо, бумага, восковые таблички — писать буквы, складывать цифры. К июню младшая Кемпбелл уже могла написать самостоятельно первые слова из Pater nostrum и перемножить двойку на все числа до десяти. Аргайл, как-то вернувшись домой в час урока, глянул не столько на дочь, сколько на жену одним из тех своих непонятных взглядов, за которыми могли скрываться равно восхищение и усмешка:

— Маклин, ты и считать умеешь?

— Милорд!

А потом привезли Колина.

Спасибо, Боженька, думала потом Кэтрин, что привезли его так вовремя. В смысле, ранение никогда не бывает вовремя, да еще тяжелое, но все ж таки успела она хоть какой-то урожай снять со своего аптекарского огорода, и было из чего делать настои для промывания, для снятия боли, от лихорадки. Колин неудачно сходил на охоту, кабан распорол ему бок — да еще в ту рану попала грязь, пока добрались до дома, она и загноилась. И промывание причиняло бедняге сильную боль, аж криком кричал, а без промывания и смены повязок было никак не обойтись.

У постели мастера Кемпбелла сошлись они втроем, как три парки: она сама, молодая Нэн, лекарка, да старая нянька Нэн. И Кэтрин с ужасом думала, как бы, как той парке, ей не пришлось обрезать нить. И другие две были явно и безыскусно удивлены желанием Кэтрин помочь и тому, что леди Аргайл собирается возиться с пасынком сама. А Кэт никаких речей более не говорила, просто переодевала, мыла, готовила настои, нарочно и прилюдно пробуя те настои сама — надоело ей повторять одно и то же для маловеров. Три дня Колин лежал в жару, и дело становилось все хуже, за Аргайлом послали гонца в Стерлинг, но уверенности, что он успеет увидеть сына, не было никакой… На четвертый день, несмотря на то, что рана, на взгляд Кэтрин и младшей Нэн, выглядела куда лучше, чем поначалу, подросток впал в забытье. Отец Колум уже и соборовал его, беспамятного, оставалось молиться да ждать отца, чтоб хотя бы простился. Кэт и молилась беззвучно — и когда отмачивала повязку на ране, и когда прикладывала новую — а Колин так измучился, что и не протестовал. Глаза у него были почти постоянно закрыты, дышал жарко и болезненно. И выглядел сейчас куда моложе своих лет — с заострившимся носом и чуть впавшими щеками, когда Кэт потянулась поправить подушку, и вдруг…

— Мама! — сказал Колин по-детски, что совершенно не вязалось с его обычными повадками и видом молодого лосенка. — Маменька!

И, не открывая глаз, не приходя в сознание, потянулся, ласково прильнул лбом к ее руке.

— Не отказываетесь, не называйтесь, леди, — шепнула старая Нэн, — спаси вас Господь, молчите только! Очень он мать любил, больнее прочих ему пришлось, мастеру Колину, маленькие-то забыли уже почти…

Кэт молча заплакала и тихонечко принялась гладить Колина свободной рукой по волосам. Так он и уснул, прижавшись щекой к ее ладони.

Когда пробудился — со слабой улыбкой — уже стемнело. Кэт ощущала себя разбитой, тело затекло и болело от неудобной позы, в которой она просидела у постели пасынка, но того пробил пот, и жара больше не ощущалось.

— Как ты, Колин, сильно болит?

— Болит, миледи, но это ничего, я поправлюсь. Я точно знаю. Маменька во сне приходила и по голове гладила… Такой был сон хороший!

Кэтрин было ужасно стыдно за обман, но и понимала она, что признаваться ни к коем случае не следует.

Тут дверь в комнату Колина отворилась со скрипом — к сыну наконец прибыл его милость граф. Кэтрин с облегчением вышла, оставив их, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются — три ночи спала урывками, всегда готовая сорваться и бежать к постели больного, а ела и того меньше. Теперь-то она, слава Богу, может сложить с себя ответственность за мастера Кемпбелла… Сорча, ворча, увлекла ее переодеваться, мыться, надобно же еще выйти к столу. Она бы с удовольствием поела у себя, но внезапный визит мужа требовал соблюсти порядок. Неизвестно, что думал о порядке сам муж, однако долго смотрел на нее, едва не падающую носом в блюдо за ужином, прозрачную от недосыпа, а потом так и сказал — при всех домочадцах:

— Спасибо, Маклин!

Кэт так удивилась очевидному, что смешалась и вовсе не смогла ответить.

А вечером в спальне просто заснула, едва недвусмысленно обнял, и сквозь сон удивилась снова, что муж не сделал и попытки разбудить ее для отдачи того самого долга.

Тот приезд — неурочный — затянулся на целых три дня, пока Аргайла не хватились в Стерлинге. Провел он их, как обычно, разбирая дела клансменов и арендаторов, да за походами в горы. Тогда же, войдя в холл из часовни после благодарственной мессы за здоровье Колина, Кэт увидала Мораг, которая что-то подшивала, сидя у огня, и, приглядевшись, Кэтрин заметила у той в руках порванную рубаху мужа — ту самую, в которой граф нынче уходил в лес. До этого момента госпожа графиня не задумывалась, кто подшивает графу белье, полагая это заботой иных служанок и швей, но тут… Тут как-то покоробило. Покоробило очень сильно, потому что ровно легло на прямодушные откровения Мораг, на ее «не надоело ему» и «с сиськами найдёт». Женщина, у которой в руках ключи от ее кладовых, прикасается к укромному и интимному — к нательной рубахе ее мужа! Да куда же это годится! Кэтрин не ревновала, нет, Кэтрин была в бешенстве — и сама себе удивлялась. И как добрая христианка, и потому, что не представляла, как ей донести до графа всю непристойность сложившейся ситуации. Понятно, пока он был вдов, но теперь-то! А когда не знаешь, как сказать — говори как есть.