Тревожные годы
Шрифт:
– Осетрина, белужина, севрюжка, белорыбица, сазан, налим!
– А лещ-то! лещ! тешку леща зажарить да с кашей!
– Ну, я вам скажу, ежели линя тоже приготовить! хоть и невидная, деревенская это рыба, а ежели под красным соусом приготовить да лучку подпустить!
– А про лососину-то и забыли!
– Ну, лососина, пожалуй, и у них есть. У нас в Баден-Бадене...
– Что в Баден-Бадене! Бывал я и в Баден-Бадене! форель - только и свету в окне! Ну, еще лососина, пожалуй... кусочек с горошину подадут... нет, вы про сига нашего вспомните! нет нашего сига! нигде нашего сига нет!
– Какого тут сига искать! щуку едят, назовут "брошё" - и едят!
– А у меня щуку люди не станут есть. При крепостном праве ели, а теперь - баста! Попы - те и сейчас щук едят.
– Тюрбо да тюрбо! а его только и можно есть, что под белым соусом!
Дойдя до такого почти безнадежного результата, спутники мои чувствуют, однако, что зашли уж слишком далеко. Поэтому в мнениях их происходит минутная реакция, выразителем которой, к удивлению, является Павел Матвеич.
– Ну, положим, и не одно тюрбо!
– говорит он, не без хитрости подмигивая одним глазом, - вспомните-ка!
– Конечно, не одно тюрбо, - уступает и Василий Иваныч, - ежели всё-то вспомнить, так и у них рыба есть - как рыбе не быть!
– Тоже народ живет - пить-есть надо!
– присовокупляет Сергей Федорыч.
– Соль, барбю - это ведь в своем роде...
– Соусы-с!
– Соусы - это верно, что соусы! Я и сам сколько раз гарсону в кафе Риш говорил: "Что ты меня, Филипп, все соусом-то кормишь. С соусом-то я тебе перчатки свои скормлю! а ты настоящее дело подавай!"
Это замечание опять настроивает мысли на патриотический лад.
Соус? что такое соус? Есть ли это настоящая пища иди только так, какое-то мнимое, не достигшее преосуществления антреме?
– Ел я их пресловутую буйль-абесс, - говорит таинственно Павел Матвеич, - это у них вместо нашей ухи!
– Ну уж! куда уж!
– У нас уху-то подадут - а?! Со стерлядью да с налимьими печенками... зо-ло-та-а-я! Да расстегаи к ней...
– Что уж!
– У меня коли уху готовят: сперва из мелких стерлядей бульон сделают, да луку головку туда бросят, потом сквозь чистое полотенце процедят да в этом-то бульоне уж и варят настоящую стерлядь! Так она так на зубах и брызжет!
– Что уж!
– А то буйль-абесс! А они даже и ее только по праздникам едят - диковина!
– И опять-таки: буйль-абесс эта - совсем не уха, а соус!
– Всё соусы! за что ни возьмись - все соус!
– Зато они в соусах - мастера! то есть, впрочем, французы только... Мастера, бестии, соусы приготовлять!
– Еще бы! субиз, морнё, беарнез, борделез... пальчики оближешь!
– Хитер народ! настоящий провизии нет, так на соусах выезжают!
– Настоящей провизией только у нас, в матушке-России, и можно разжиться!
– Только у нас - это верно! Насчет чего другого, а насчет провизии к нам приезжай!
Все трое затихают и погружаются в себя, словно отыскивая в тайниках души какую-нибудь новую провизию для сравнения. Надо, впрочем, сказать, что Сергей Федорыч вообще принимал довольно ограниченное участие в этом разговоре. Как человек новый, в некотором роде мещанин во дворянстве, он, во-первых, опасался компрометировать себя каким-нибудь слишком простым кушаньем, а во-вторых, находил, что ему предстоит единственный, в своем роде, случай поучиться у настоящих культурных людей, чтобы потом, по приезде в Непросыхающий, сделать соответствующие применения, которые доказали бы его знакомство с последними результатами европейской культуры.
– Сравните теперь нашего цыпленка с ихним пуле!
– начинает Павел Матвеич.
– Велика Федора, да дура!
– отзывается Василий Иваныч.
– Наш ли цыпленок или ихний? Наш цыпленок - робенок! его с косточками, с головой, со всем проглотить можно! У него и жир-то робячий! Запонируют, это, в сухариках да в сливочном масле заколеруют - так это что!
Опять легкая пауза, в продолжение которой все трое сопят.
– У нас цыпленка гречневой кашей, да творогом, да белым хлебом, да яйцом кормят - ну, он и цыпленок! А у них чем кормят? Был я в жарден даклиматасьон - там за деньги кормление-то это показывают - срам смотреть!
– Однако, и у них бывают... жирные бывают пуле!
– Еще бы не жирные! будешь жирен, как стервятиной да дохлятиной кормить будут! Да и вообще... разве это цыпленок! Подадут дылду на стол, двоим вряд убрать, и говорят: пуле!
– Пулярка - это правильнее.
– Коли пулярка, так и говори, что пулярка, а пуле, мол, пожалуйте в Россию кушать. Да опять и пулярка: наша ли пулярка или парижская - об немецких уж и не говорю! Наша пулярка хоть небольшая, да нежная, тонкая, аромат у ней есть! а тамошняя пулярка - большая, да пресная - черта ли в ней, в этой преснятине! Только говорят: "Савёр да савёр!", а савёру-то именно и нет!
– Ну, положим, пулярки у них все-таки еще бывают; а вот вы мне что скажите: где у них наша дичь?
При этом вопросе собеседники сначала изумленно переглядываются, потом безнадежно махают руками.
– Наш рябчик, наш тетерев, наш дупель - где они?
– Утица наша... да кряковная!
– неосторожно вмешивается Сергей Федорыч и тотчас же стыдливо потупляет глаза.
По холодному блеску глаз, которыми взглянул на него Василий Иваныч, он убеждается, что сделал какой-то непозволительный промах. Утица, да еще кряковная... что такое утица? Филе де-каннетон - еще пожалуй! это, быть может, даже на дело похоже! Крряковная! Даже Павел Матвеич, и тот как-то добродушно сконфузился при этом напоминании.
– ТХтерева-то, коли в кастрюльке да на чухонском масле зажарить, - спешит Павел Матвеич переменить разговор, - да подрумянить... да чтобы он в кастрюльке-то хорошенько вздохнул... ведь это - что ж!
– Да коли он не лежалый, да аромат этот в нем... ведь это - что!
– А рябчика-то на вертеле... да перчиком, да перчиком... бочка-то, бочка!
– У нас тетерев, рябчик, дупель, вальдшнеп, куропатка, а у них - кайль да кайль!
– А по-нашему, кайль-то - перепелка!
– У нас дрозд, а по-ихнему - грив. Думаешь, и бог знает что подают - ан дрозд простой!
– Ну, есть у них и пердро. Это ведь тоже недурно, особливо коли-ежели...
– А вы попробуйте-ка каждый день зарядить пердро да пердро, так оно у вас, батюшка, в горле застрянет! Нет, у нас - как можно! сегодня рябчик, завтра тетерев, послезавтра, пожалуй, пердро... Господи, а поросенок-то! об поросеночке-то и позабыли!
И все вдруг засмеялись, но так любовно, как будто блудного сына обрели.
– Поросенка за границей днем с огнем не отыщешь!
– с знанием дела заявил Сергей Федорыч.