Тревожные годы
Шрифт:
– Нам конституциев не надо! Мы и без них проживем! Разъедемся теперь по деревням, амуницию долой - спокой!
Все трое заговорили разом: "У нас как возможно! У нас - тишина! спокой! каких еще там конституциев! долой амуницию - чего лучше!" Гул стоял в отделении вагона от восклицаний, лишенных подлежащего, сказуемого и связки.
– Нет, вы только сообразите, сколько у них, у этих французов, из-за пустяков времени пропадает!
– горячился Василий Иваныч, - ему надо землю пахать, а его в округу гонят: "Ступай, говорят, голоса подавать надо!" Смотришь, ан полоса-то так и осталась непаханная!
– И ништо им! пущай без хлеба сидят!
– Зато у нас мужичка никто уж не тронет: паши себе да паши!
– Разве с подводой выгонят, так ведь без этого тоже нельзя!
– Подвода - дело! а у них что!
– Ах, французы! французы! жаль их! дельный народ, а насчет язычка - слабеньки!
– А вы думаете, что они сами этого не чувствуют? не чувствуют, что ли, что если Россия им хлеба не даст, так им мат? Чувствуют, да еще и ах как чувствуют!
Опять завопили все разом: "Чувствуют! да еще как чувствуют! Мат! именно мат!"
– А позвольте спросить, - вдруг надумался Сергей Федорыч, - вот вы насчет Турции изволили говорить, будто там конституции требуют; стало быть, это действительно так?
– Чего вернее, во всех газетах написано.
– Да! заварили турки кашу! придется матушке-России опять их уму-разуму учить!
– А позвольте еще спросить: дворяне у них есть... турецкие?
Вопрос этот сначала словно ошеломил собеседников, так что последовала короткая пауза, во время которой Павел Матвеич, чтоб скрыть свое смущение, поворотился боком к окну и попробовал засвистать. Но Василий Иваныч, по-видимому, довольно твердо помнил, что главная обязанность культурного человека состоит в том, чтобы выходить с честью из всякого затруднения, и потому колебался недолго.
– Как, чай, дворянам не быть, - ответил он, - только документов у них настоящих нет, а по-ихнему - все-таки дворяне.
– Помилуйте! да у меня в Соломенном и сейчас турецкий дворянин живет, и фамилия у него турецкая - Амурадов!
– обрадовался Павел Матвеич, - дедушку его Потемкин простым арабчонком вывез, а впоследствии сто душ ему подарил да чин коллежского асессора выхлопотал. Внук-то, когда еще выборы были, три трехлетия исправником по выборам прослужил, а потом три трехлетия под судом состоял - лихой!
– И белый... из лица, то есть?
– Немножко как будто с точечками, а впрочем, как есть - русский: и в церковь нашу ходит, и ругается по-нашему.
– У нас дворяне - жалованные, а у них - так!
– пояснил Василий Иваныч, - у наших права, а у ихних - правов нет!
– Сегодня он - дворянин, а завтра - опять холуй!
– Завтра его подрежут да евнухом в гарем определят!
– Тсс... а что, кабы у нас так?
– Вот еще что вздумали! У нас этого нельзя, у нас - закон!
– У нас чего лучше! у нас, ежели ты по закону живешь, никто тебя и пальцем не тронет! Ну, а коли-ежели не по закону - ау, брат!
Спутники мои очевидно начинали повторяться: знак, что скудный запас разговора приближается к концу. Все отяжелели: Василий Иваныч вытянул руки вверх и с наслаждением сибарита шевелил лопатками; Павел Матвеич просто-напросто завывал, зевая; один Сергей Федорыч ерзал на месте, но не для того, чтоб спросить еще что-нибудь, а как бы ища куда-нибудь половчее примазаться. Если б не близость Вержболова, наверное, эти люди через минуту заснули бы тем тревожным, захлебывающимся сном, от которого у русского культурного человека стискиваются зубы и лицо в самое короткое время покрывается глянцевитым туком. Однако я был убежден, что еще далеко не все сказано. Не может быть, думалось мне, что они так-таки и позабыли о ветчине! И действительно, предчувствие не обмануло меня; хотя и окольным путем, но они пришли, однако ж, к ветчине,
– Обедать, что ли, в Вержболове будем?
– спросил Павел Матвеич.
– Сперва на Страшный суд сходим, а потом и отобедаем!
– Да, скажите, пожалуйста, - я ведь за границей-то в первый раз - что с нами, собственно говоря, в Вержболове делать будут?
– интересовался Сергей Федорыч.
– Ничего, голову сперва снимут, а потом отпустят!
– пошутил Василий Иваныч.
– Нет, вы серьезно... поучите! в первый ведь раз!
– А вот увидите. Сперва на один Страшный суд поведут - таможенные обшарят; потом на другой Страшный суд представят - жандармы пачпорта осматривать будут.
– Посмотрят и отдадут?
– Ну, там, глядя по человеку. Ежели человек в книге живота не записан - простят, а ежели чего паче чаяния - в пастухи определят, вместе с Макаром телят пасти велят.
– Однако!
– В других землях вот этого нет!
– В других землях нет, а у нас - порядок! Я в полгода всю Европу объехал - нигде задержек не было; а у нас - нельзя! Ни въехать, ни выехать у нас без спросу нельзя, все мы под сумлением состоим: может быть, злоумышленник!
– И дельно.
– Спокойнее. Да ежели и есть задержка - разве она велика? Коли я ничего не сделал, да пачпорт у меня чист - да хоть до завтра его смотри! Я даже с удовольствием!
– Еще для меня спокойнее. Коли хорошенько пачпорт-то у меня проэкзаменуют, так и мне легче. По крайности, уверенность есть, что ни в чем не замечен.
– Ну, насчет уверенности - это еще бабушка надвое сказала. Начальство - оно тоже с умом: иногда нарочно новадку дает, чтоб ты в уверенности был, а само между тем примечает!
– Что ж, и это дельно! будь в страхе! оглядывайся! Кабы мы не оглядывались, да нас бы...
– Вообще у нас порядку больше. Лишнего не позволят, да зато и в яму упасть не дадут.
– А коли по правде-то говорить, так ведь это-то настоящая свобода и есть!
– Чего свободнее! Простор у нас один какой! зима-то наша! зима-то! Велишь, это, тройку в сани заложить - покатывай!
– Да колокольчик у коренной под дугой заливается, да пристяжные бубенчиками погромыхивают, да кучеру песни петь велишь... и-ах! и-ух!
– В целом свете такого раздолья не найдешь!
– Опять же насчет провизии! наша ли еда или ихняя!
– Я и сплю и вижу, как в Вержболово приедем! сейчас же ветчинки кусочек спрошу!
– Вота! давеча перечисляли-перечисляли еду всякую, а про ветчину-то и позабыли!
– А ветчина между тем... знаете ли, едал я ихнюю ветчину, и вестфальскую, и лионскую, и итальянскую, всякую пробовал, - ну, нет, против нашей тамбовской куда жиже!
– Помилуйте, наша ли свинья или ихняя! наша свинья - чистая, хлебная, а ихняя - что! Стервятиной свинью кормят, да еще требуют, чтоб она вкусом вышла! А ты сперва свинью как следует накорми, да потом уж с нее и спрашивай!