Чтение онлайн

Коронат молчал.

– Mais repondez donc! [Отвечайте же! (франц.)] - язвила Анна Ивановна,

– Отвечай же! помнишь?
– приставала Машенька, но Коронат только пыхтел в ответ.

– Ну, вот видишь, какой ты безнравственный мальчик! ты даже этого утешения мамаше своей доставить не хочешь! Ну, скажи: ведь помнишь?

– Помню, - процедил сквозь зубы Коронат.

– Ну, повтори! повтори же, что я говорила! Вот при дяденьке повтори!

– "Дурные поступки сами в себе заключают свое осуждение", - произнес красный как рак Коронат, словно клещами вытянули из него эту фразу.

– Ну, видишь ли, друг мой! Вот ты себя дурно вел сегодня - следовательно, сам же себя и осудил. Не я тебя оставила без пирожного, а ты сам себя оставил. Вот и дяденька то же скажет! Не правда ли, cher cousin? [дорогой кузен? (франц.)]

– Ну, что касается до меня, то я полагаю, что если Коронат осудил себя сам, то он же не только может простить самого себя, но даже и даровать себе право на двойную порцию пирожного!
– выразился я, стараясь, впрочем, придать моему ответу шуточный оттенок, дабы не потрясти родительского авторитета.

– Видишь, какой дяденька добрый! Ну, так и быть, для дяденьки ты получишь сегодня пирожное. Но ты должен дать ему обещание, что вперед будешь воздерживаться от дурных поступков. Обещаешься?

На Короната опять находит "норов", и он долгое время никак не соглашается "обещаться". Новое приставание: "Mais repondez donc, monsieur Koronat!" [Отвечайте же, господин Коронат! (франц.)] - со стороны Анны Ивановны, и "да скажи же, что обещаешься!" - со стороны Машеньки.

– Да господи! обещаюсь!
– выпаливает наконец Коронат, который, по-видимому, готов лопнуть от натуги.

– Ну, теперь шаркни ножкой и поблагодари дяденьку!

Но я стремительно вскакиваю с дивана и, чтоб положить конец дальнейшим сценам, обнимаю Короната.

– Можете идти покуда в залу и побегать; а вы, chere [дорогая (франц.)] Анна Ивановна, потрудитесь сказать, чтоб подавали кушать. Ах, предурной, презакоренелый у него характер!
– обратилась она ко мне, указывая на удаляющегося Коронатушку и печально покачивая головкой, - очень, очень я за него опасаюсь!

– А я так нимало не опасаюсь. Вот скажи-ка мне лучше, где ты такое сокровище достала?

– Это ты про Анну Ивановну? Дешевенькая, голубчик. Всего двести рублей в год, а между тем с музыкой. Ну, конечно, иногда на платье подаришь: дурна-дурна, а нарядиться любит. Впрочем, прекраснейшего поведения. Покорна, ласкова... никогда дурного слова!

– Ну, а я все-таки не взял бы ее в гувернантки!

– Нет, мой друг; Савва Силыч - он ее из воспитательного привез - очень правильно на этот счет рассуждал. Хорошенькая-то, говаривал он, сейчас рядиться начнет, а потом, пожалуй, и глазами играть будет. Смотришь на нее - ан враг-то и попутал!

– Вот как! стало быть, он не очень-то на себя надеялся!

– Нет, не то чтобы, а так... Вообще он не любил себя искушать. В семейном быту надо верную обстановку устроивать, покойную! Вот как он говорил.

Наконец пришли доложить, что подано кушать. Признаюсь, проголодавшись после трехдневного поста, я был очень рад настоящим образом пообедать. За столом было довольно шумно, и дети, по-видимому, не особенно стеснялись, кроме, впрочем, Короната, который сидел, надувшись, рядом с Анной Ивановной и во все время ни слова не вымолвил.

– Вот видишь, какой он злопамятный!
– шепнула мне по этому поводу Машенька.

* * *

– И ты не скучаешь?
– спросил я Машу, когда мы, после обеда, заняли прежние места в гостиной.

– Нет, мне скучать нельзя: у меня дети, мой друг. Да и некогда. Если б занятий не было, тогда другое дело... Вот я помню, когда я в девушках была, то всегда скучала!

– Будто бы?

– Да, потому что на уме всё глупости были. Ах, ты не можешь вообразить, какая я тогда была глупая и что я себе представляла!

– Например?

– Ну, вот хоть бы... нет, ни за что не скажу! Помнишь, тогда сочинение это вышло... "Les miserables" ["Отверженные" (франц.)], что ли... да нет, не скажу! Мне самой стыдно, как вспомнишь иногда...

Она слегка потупилась и вздохнула.

– Стало быть, это Савва Силыч выучил тебя не скучать?

– Да, все он; всему он меня научил. Он желал, чтоб я всегда была занята. Вообще он был добр, даже очень добр до меня, но насчет этого строг. Праздность не только порок, но и бедствие: она суетные мечтания порождает, а эти последние ввергают человека в духовную и материальную нищету - вот как он говорил.

– Чем же ты, при жизни его, занималась?

– Мало ли, друг мой, в доме занятий найдется? С той минуты, как утром с постели встанешь, и до той, когда вечером в постель ляжешь, - всё в занятиях. Всякому надо приготовить, за всем самой присмотреть. Конечно, все больше мелочи, но ведь ежели с мелочами справляться умеешь, тогда и большое дело не испугает тебя.

– Это тоже Савва Силыч говорил?

– Да, мой друг, он. А что?

– Ничего. Так спросилось. Хорошая мысль.

На эту тему мы беседовали довольно долго (впрочем, говорила все время почти одна она, я же, что называется, только реплику подавал), хотя и нельзя сказать, чтоб разговор этот был разнообразен или поучителен. Напротив, должно думать, что он был достаточно пресен, потому что, под конец, я таки не удержался и зевнул.

– Ах, что же я?
– всполошилась она, - и не подумала, что с дороги тебе отдохнуть хочется! А еще хозяйкой себя выставляю.

– Успокойся, душа моя, я не сплю после обеда. А вот что я думаю: не уехать ли мне? По-настоящему, я ведь мешаю тебе!

– Ах, что ты! чем же ты мне мешать можешь! Если б и были у меня занятия, то я для родного должна их оставить. Я родных почитаю, мой друг, потому что ежели мы родных почитать не станем, то что же такое будет! И Савва Силыч всегда мне внушал, что почтение к родным есть первый наш долг. Он и об тебе вспоминал и всегда с почтением!

– Ну, если я не мешаю тебе, то тем лучше.

– А я вот что, братец. Я велю вареньица подать, нам и веселее будет. А потом и чаю; ведь ты чай любишь?

– Что ж, это прекрасно. И вареньица, и чаю - не откажусь.