Чтение онлайн

Сидя в глубоких креслах, приятели курили и беседовали.

Зубков был советником московской палаты гражданского суда. С ним вместе прежде служил Пущин. О нём, о своём дорогом Жанно, и принялся расспрашивать Пушкин.

— Это благороднейший, добрейший, честнейший человек! — понизив голос, говорил Зубков. — Какая судьба! Такой человек погиб! О тайном обществе не распространялся, разве что о пользе, которая могла бы произойти от освобождения крестьян.

— Но ведь и ты тоже побывал в Петропавловской крепости, — шёпотом сказал Пушкин. — Почему?

Зубков огляделся, нет ли поблизости слуг.

— Видишь ли, когда взяли Кашкина, я потерял надежду, что меня не тронут, потому что Кашкин вовсе не принадлежал к тайному обществу, значит, его арест был просто из-за связи с замешанными лицами; и мне должно было дожидаться того же... В самом деле, вдруг вызывает обер-полицеймейстер Шульгин [287] — я всё понял, уложил в дорожный мешок немного белья, трубку, фрак и так далее... И что же? Меня уже ждал закрытый возок с фельдъегерем... Мой друг, нет ничего ужаснее камеры Петропавловской крепости, в которую меня заключили. Комната в шесть шагов длины и пять шагов ширины, правая сторона сводчатая, окно во двор, но стёкла так грязны, что через них почти ничего не видно, а за окном железные решётки... Когда зажгли лампу, я увидел сотни тараканов, бегающих по стенам. А ведь есть ещё камеры, в которых окна снаружи замазаны мелом, есть мешки каменные, есть кандалы, цепи... На допрос в комитет меня водили с повязкой на глазах. Вдруг снимали повязку, и яркий свет меня ослеплял. За столом сидели генерал Чернышёв и генерал Бенкендорф. Они делали мне допрос. Потом заставили отвечать письменно. И что же?.. Ни в чём не могли меня обвинить. И комитет признал, что я не только не принадлежал ни к какому обществу, но даже не знал о существовании такого, — и меня поздравили с освобождением... Вдруг вижу, из комитета выводят одного за другим с завязанными глазами Александра Бестужева в мундире, но без эполет, Пущина и полковника корпуса инженеров путей сообщения Батенькова [288] . Вот так последний раз увидел я нашего Ивана Ивановича Пущина...

— Но где он теперь?

Зубков наклонился к самому уху Пушкина.

— Всё ещё в Шлиссельбургской крепости.

Пути кин отшатнулся, широко раскрытыми глазами глядя на Зубкова.

— Случайное стечение обстоятельств спасло меня, — сказал он. — Видимо, Провидение решило, чтобы я продолжал творить...

Он вскочил и забегал по гостиной.

— Неужели нельзя помочь несчастным! — восклицал он. — Нет, я всё надеюсь на милость нашего молодого царя!.. Ведь смягчил он однажды участь многих...

Зубков пожал плечами.

— Ты не ощутил на себе всю безграничную и безраздельную силу российского правительства!

Голова Пушкина поникла, будто его с силой ударили. Но он овладел собой и снова сел рядом с Зубковым — чтобы курить, беседовать, смеяться, жить.

Государь и двор собирались покинуть древнюю столицу, коронационные торжества достигли кульминации, даже погода будто поняла необычайную важность и торжественность событий: в последние дни сентября прекратились дожди. Вечерами пышные фейерверки багровым светом озаряли московское небо, привыкшее к пожарам. Пиротехника достигла чудес: царь и поэзия; Пегас на вершине Парнаса выбивает копытами брызги из Ипокрены и рассыпает лавровые венки для увенчания царёвых преднамерений. В связи с этой аллегорией, может быть, вспомнили и о Пушкине. Кому, как не ему, воспевать новое царствование! Он получил неожиданный вызов к шефу жандармов Бенкендорфу.

В тревожном состоянии вышел он из гостиницы. «Европа» со своими вычурными уступами и экзотическими крыльцами казалась разукрашенной иноземкой среди московских построек. Нанять для приличия извозчика? Но Бенкендорф со всей своей канцелярией разместился в доме генерал-губернатора.

Тверская — торговая улица. Мальчишки-рассыльные сновали по сторонам, полосатые столбы масляных фонарей неровным забором торчали вдоль лавок и магазинов. Бородатые разносчики выкрикивали товары. Бухарцы в пёстрых чалмах с умильными улыбками протягивали со своих лотков восточные сладости, зазывно пестрели вывески, золотились двуглавые орлы казённой аптеки. Тянулись потоки прохожих и экипажей. Стаи ворон и галок с шумными криками поднимались с крыш, заборов и крестов церквей.

Что мог означать вызов к всемогущему сановнику? Что сулило будущее? Что делать? Чего не делать? Как жить? Вот он на свободе, а всё оставалось неопределённым.

Дом генерал-губернатора — четырёхэтажное здание — был огромнейшим на Тверской. У главных наружных массивных дверей на пьедесталах возвышались аллегорические изваяния божеств.

Его ждали. Он поднялся по ковровой дорожке мраморной лестницы. Интерьеры были парадно расписаны. Огромный дом казался переполненным знатью, слугами, хозяевами, приезжими, военными, чиновниками...

Вот и сам генерал-губернатор, князь Дмитрий Владимирович Голицын — высокий, с величественной осанкой, с прекрасным цветом лица, в мундире, осыпанном орденами, среди которых на ленте выделялся Андрей Первозванный с алмазными знаками, с портретом нового государя. Князь был близорук, на Пушкина посмотрел через лорнет и тотчас приветливо заулыбался и одарил поэта, к которому благоволил сам государь, самыми изысканными французскими любезностями; он вообще по-русски не изъяснялся, даже прошения ему специальные чиновники с русского переводили на французский. Вот и хозяйка, княгиня, — худощавая, невзрачная. И она приветливой улыбкой встретила поэта, к которому отныне проявлял расположение сам государь.

Пушкина повели коридором. Открылась дубовая, с накладной резьбой дверь, и из-за письменного стола, покрытого зелёным сукном, приподнялся громоздкий генерал в голубой форме, заметно облысевший, с мягкими прядками волос по бокам лба, с большими ушами и аккуратно подстриженными усами.

Углы тонких его губ дрогнули, изображая улыбку. Рукой он указал Пушкину на жёсткий стул перед своим столом.

— Рад познакомиться с самым знаменитым поэтом России, — сказал Бенкендорф на безукоризненном французском языке и с утончённой светской любезностью.

— Ваше превосходительство... — запротестовал Пушкин.

— Нет, нет, я только повторяю общее суждение! — отверг его протест Бенкендорф и вновь учтивым жестом указал на стул.

Любезный человек. Светский человек. Сразу можно и должно было заметить разницу между новым приближённым нового государя и грубым, невежественным, жестоким временщиком прежнего царствования — Аракчеевым.

— Александр Сергеевич... — На Пушкина смотрели ясные, холодные, прозрачные глаза, щёточка усов подрагивала. — Я позволил себе оторвать вас от важных трудов ваших...

Пушкин опустил глаза. Он проводил дни и ночи в бурных попойках, в безудержной карточной игре и вовсе не работал все эти недели в Москве. Нужно было на любезность ответить любезностью.

— Государь, — сказал он, — во время беседы, которой он меня удостоил, также настоятельно советовал познакомиться и с вами, генерал. Право, я в восхищении, ваше превосходительство...

— Мне же, — подхватил Бенкендорф, — его величество государь-император повелеть изволил с глазу на глаз побеседовать с вами, Александр Сергеевич. Надеюсь, мы поймём друг друга: мы оба лишь слуги его величества, не так ли?

— Sans faute... sans manquez... — сказал Пушкин то, что полагалось сказать.

— Vous devez conciderer comme, si vous parliez avec l’Empereur, lui-meme. Je ne suis qu’un intermediaire necessaire.

— Infailliblement... a coup sur... — говорил Пушкин то, что должно было говорить.

— Не bien! Vous ne savez pas, u que l’Empereur fait pour vous [289] .

В голосе генерала была напористость, которой трудно было бы не поддаться. На самом деле и поэты и поэзия очень мало интересовали его, он почти ничего не читал, исключая казённые бумаги. Зато нужные сведения о Пушкине он успел собрать и составил о нём нужное представление. Во время допросов каждому из мятежников непременно задавался вопрос: с какого времени, откуда заимствовали вы свой свободный образ мыслей? И то и дело мелькало имя: Пушкин. «Мысли свободные... от чтения рукописей «Ода на свободу», «Деревня»; «Свободный образ мыслей... читая свободные сочинения Пушкина...»; «Стихи сочинителя Пушкина... разгорячили пылкое воображение...». И даже закоренелый преступник Бестужев-Рюмин, осуждённый вне всяких разрядов на позорную смертную казнь, во время допроса показал: «Везде слыхивал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это всё более и более укрепляло во мне либеральные мнения...» Из этого следовало сделать необходимые выводы, и государь приказал составить сводку упоминаний Пушкина. В Псковскую губернию, в Опочецкий уезд, отправлен был специальный агент, однако обнаружить ничего особенного не удалось. Секретный надзор установлен был и за Плетнёвым, переписывавшимся с михайловским ссыльным, но и тут обнаружились лишь литературные интересы. Всё же мнение у Бенкендорфа сложилось самое определённое: недаром прославленный этот поэт был на дурном счету и у прежнего правительства; человек опасный, он способен возбуждать молодёжь — следовательно, необходим весьма строгий надзор.