Чтение онлайн

Она сама удивилась тому, что закричала:

– Перестань! Ты ничего не знаешь!

– Конечно! Может, ты хочешь сказать, что он любит тебя так сильно, что не переживет твоего ухода?

Она вздрогнула, как будто от удара.

– А тебе не приходило в голову, что причина его нравственных терзаний и затянувшегося пьянства менее романтична?

Он замолчал и подумал, что ситуация отдает пошлостью: любовный треугольник, какая мелодрама! Но тем не менее больно.

– Вспомни, ты же сама говорила – если бы нашелся человек, способный взять тебя за руку и повести за собой…

– Мы никогда не будем счастливы, нельзя построить счастье на чужом горе.

Полина хрустнула пальцами, и ему показалось, что она их сейчас сломает. Ее прелестные, тонкие пальцы, как Климов любил целовать их…

– Но я говорю о другом! Похоже, твоя теорема и впрямь верна, в самом деле, возможно ли женщине понять мужчину?! Я пытаюсь докричаться до тебя, но ты не слышишь! Дорогая, любовь – это стихия, которой нельзя противостоять, она оправдывает все.

– Даже предательство?

– Думаю, да.

Они молчали, и в тишине было слышно, как за окнами идет дождь.

Монотонные тяжелые капли стучали о подоконник.

– Жить с нелюбимым человеком также своего рода предательство. И заставлять страдать меня тоже нечестно. Со своим морализаторством ты бесконечно далека от любви. Но, думаю, дело здесь совсем не в морали, а скорее в страдании! В ореоле страдания, которое так привлекает людей, подобных тебе. Вы упиваетесь им, гордо несете его впереди себя, как флаг. Оно служит оправданием вашей жизни и дает возможность почувствовать собственную исключительность! Эта жертвенность такая сладкая, правда? В самом деле, какая наивность – полагать, что можно добровольно променять романтический ореол страдалицы на заурядную жизнь с любимым мужчиной! Получить желаемое, осуществить мечту, отчего она тут же перестает быть мечтой и становится обыденностью, в которой надо варить борщи и рожать детей. Гораздо интереснее варить борщи и рожать детей нелюбимому мужу и, разумеется, страдать, упиваясь этим! И уж непременно, чтобы другие видели твое страдание: легкая ироничная улыбка, усталость в глазах, добавим равнодушия и показного безразличия, презрения к происходящему, и – пожалуйста! Вот он, готовый типаж романтической героини! Особое сладострастие от жизни с нелюбимым мужем: «Я, конечно, знаю, мой дорогой, что ты ничтожество, но останусь с тобой из жалости, я тебя до себя возвеличу!»

Она с удивлением заметила, что плачет:

– Ты все не так понимаешь!

Климов устало вздохнул:

– Я уезжаю. Надолго. Может быть, навсегда… Ты едешь со мной?

В дверь позвонили. Полина вышла в коридор.

В комнате появились Татьяна с Машей. Маша держала в руках охапку желтых листьев.

– Добрый осенний вечер! – сказала Маша и рассыпала листья по комнате. Кружась в воздухе, медленно и как-то театрально они легли на ковер, образуя красивый художественный узор.

– Мы принесли вам осень, – пояснила Маша.

– На улице идет дождь, – начала Татьяна и осеклась, увидев Климова. Она вопрошающе взглянула на сестру: – Полина, мы, пожалуй, пойдем?

– Ну что вы… Оставайтесь! Я, собственно, пришел попрощаться и уже ухожу! – сказал Климов.

Полина вздрогнула. Татьяна бессильно опустилась на диван.

– Прощаться? О чем ты, Никита? – растерялась Маша.

– Уезжаю. Предложили хорошую работу в Америке. – Климов закурил. – Неделю назад получил вызов: отличные условия для исследований и все такое…

Маша сжала в руках желтый лист:

– Очень неожиданная новость…

– А как же твои разглагольствования о том, что среда обитания как таковая не столь важна? – зло заметила Полина.

Климов молчал, сосредоточенно глядя в окно.

Маша подошла к нему и обняла:

– Ты вернешься когда-нибудь?

Он улыбнулся:

– Возможно… В случае форс-мажорных обстоятельств…

– Вообще-то вся наша жизнь состоит из них! – печально заметила Татьяна.

– Точно! Вся наша жизнь – сплошные форс-мажорные обстоятельства, – кивнул Климов. – Строишь планы на долгое время и вдруг внезапно умираешь – такой форменный казус, типичный форс-мажор! Мораль? В этом мире все хрупко и тонко. – Он подошел к Татьяне: – Терпеть не могу долгих прощаний… А ведь надо что-то сказать, и желательно связное… – Он сбился, пытаясь найти слова, потом махнул рукой.

Татьяна обняла его, взглянула в невеселые глаза:

– Почему такой грустный, Никита?

Климов насмешливо хмыкнул:

– Так сложились обстоятельства! Хорошо еще, что попался такой субъект, как я, – с устойчивой нервной системой! Другой бы, наверное, обглодал себе лицо на почве невроза или перегрыз вены зубами.

Он поднял с пола желтый лист, пощекотал им Машино лицо:

– Эх, Маруся! «Нам ли быть в печали?!» У тебя все впереди, вот увидишь! Ты еще спляшешь на Луне, откроешь новый химический элемент или сыграешь удивительную роль в фильме, который перевернет чью-то жизнь! И уж совсем никаких сомнений в том, что ты станешь оскаровским лауреатом. Я куплю себе бабочку и роскошный смокинг на церемонию вручения премии, важно надую щеки и приду тебя поздравить.

– Ты станешь звонить и писать нам? – спросила Маша сквозь слезы.

Он кивнул:

– Однажды, Маруся, разбирая послания поклонников, ты увидишь письмо от забытого всеми старика Климова!

Поцеловав Машу, Никита подошел к Полине. Она не повернулась в его сторону.

Климов вздохнул:

– Видишь ли, дорогая, я никогда не испытывал влечения к геометрии и не особенно разбираюсь в ней, но думаю, что у тех прямых могла быть общая точка пересечения – любовь. Она могла стать точкой, связывающей их, заставляющей пересечься. И потом – нет априорных, абсолютно доказанных теорем, их просто нет.

Он вышел на середину комнаты и поклонился:

– Милые барышни, живите счастливо и не умирайте никогда! И простите клоуна Климова!

– Все шутишь? – не сдержалась Полина.

Он пожал плечами:

– Да. От отчаяния, наверное. В конце концов: «Если бы не чувство юмора, где бы мы все сейчас были? Хотя где мы сейчас?»

Климов повернулся и вышел. В прихожей раздался стук захлопнувшейся двери, негромкий, однако для Полины он прозвучал как гром оружейного залпа.

Полина вернулась в комнату с пачкой сигарет. Она села в кресло и закурила.

– Подумать только, – грустно сказала Маша. – Никита уезжает! Сколько добрых знакомых уже укатило за границу!

Полина усмехнулась:

– Конечно! А потом они плачутся, что таких друзей, как здесь, в России, нигде в мире больше нет! Как будто их туда кто-то гнал палкой! – Она смутилась. – Простите меня, девочки! Я, кажется, сама не знаю, что говорю. Видимо, мой организм усиленно вырабатывает гормоны любви, количество которых вполне способно свалить с ног не то что меня, а целую лошадь. – Полина встала и медленно закружилась по комнате. – Ах, была июльская ночь! Запах лип, пустое кафе, горько-пряный вкус мартини, томная музыка, и мы с ним танцевали! Когда я вспоминаю эти танцы, со мной что-то происходит, и я готова снова – раз-два-три, раз-два-три! – Она опустилась на диван рядом с сестрами и выдохнула: – Мне кажется, что благодаря этой любви я научилась понимать себя. Любовь, как живопись импрессионистов, позволяет видеть мир в ином свете. Влюбишься, и все меняется: небо может стать желтым, а деревья голубыми…

Татьяна обняла ее:

– Ты едешь с ним?

Полина покачала головой.

Маша тихо сказала:

– Но ведь вы могли бы быть вместе?

Полина ласково погладила ее по голове:

– Маруся, я не люблю сослагательных наклонений – если бы да кабы! Если бы не было Ивана и нашего прошлого, которое сейчас кричит, корчась от боли! Все так, как должно быть. А потом любовь все может преодолеть. Любые препятствия и расстояния. И какая мне разница, где он – в Петербурге или в Америке, на том или этом свете… Маруся, включи какую-нибудь музыку. Эта тишина оглушает.