Чтение онлайн

Жара, как в пустыне! Вот бы ещё пожарче! Стоп! Не рухнуть бы, однако, в обморок! Ох, и отвык он уже от родных краёв…

Задумался, ибо чувствовал какую-то если не недодуманность, то внутреннюю недоговорённость. Теперь надо бы чего-то если не повозвышенней, то помягче, попрохладней. Филипп, сунув в рот надкушенный, но оставшийся не съеденным кусочек сыра и прихватив в обе руки по амфоре с фалернским и хиосским, двинулся во фригидарий, где гнездились два небольших бассейна, один из которых был с холодной, а второй с тёплой водой.

Побультыхался и там, и сям, забыв о высоких принципах и заложенной самим же собой римской традиции, которая с позавчерашнего дня должна была уже стать исконной и вседержавной (пусть и особым Эдиктом пока не закреплялась). Понырял, зажав нос. Затем, встав на ноги (бассейны были неглубокими, с головой не скрывали), всё равно поотплёвывался. Порасслаблялся. Ух, хорошо! Благодать Божья, хоть и земная!

«И какой же араб не любит быстрой езды… эээ… настоящей римской бани с парилочкой… пусть даже и без берёзового веничка, которым можно нещадно и от души похлестать по наследию мрачных времён! Эх, лупить так лупить, что есть мочи, любить так любить, стрелять так стрелять… Ну, теперь я в который раз чист и свеж, как слеза ребёнка! – самодовольно подумал мужчина, выбираясь из тёплого бассейна и поглаживая своё изрядно похудевшее за последние три дня брюхо, на котором из-за похудания местами появились дряблости. – Скоро снова стану строен, как молодой кипарис! Как Аполлон, будь он неладен, этот языческий Бог!»

Филипп, залпом опорожнив прямо из горлышка пол-амфоры фалернского, прилёг на лежак, стоящий у кромки успокоившейся воды, и… опять стремительно повалился в сон. А повалившись, туда провалился.

*****

Император спал и грезил.

…Филиппу опять снится, как в конце лета 247 года нашей эры он возвращается в Рим, торжественно встречаемый жителями и как Карпийский, и как Германский Величайший. Как победитель. Как триумфатор. Поскольку прежде август уже побывал (не потеряв этот статус) Парфянским и Персидским Величайшим, то, следовательно, теперь он уже четырежды таковой: в простой превосходной сравнительной степени прилагательного. Не столь уж и нескромно, если вспомнить, что в истории Рима Величайшими императоры, даже никого не победив, могли становиться по нескольку десятков раз кряду.

– Ave Caesar! Да здравствует император! Ave Augustus! – повторяясь, оголтело кричат не только убелённые возрастом старухи, достопочтенные матроны и прелестные юные девы, но и седые деды, и отважные мускулистые мужчины (плюс трусоватые хлюпики), и желторотые безусые юноши.

Все бросают в воздух не только чепчики, но и прочие головные уборы: у кого какие есть; а те, у кого нет никаких, подпрыгивая, по старой доброй привычке исступлённо изображают подкидывания.

Такие повторы всегда приятны – их потом, смежив веки, можно просматривать в памяти сутками, неделями и месяцами, многократно прокручивать в грёзах туда-сюда-обратно и наслаждаться мыслью: «О, Боже, как приятно!».

Авторитет августа после разгрома карпов и то ли готов, то ли квадов, то ли обоих племён вкупе с теми, кто к ним примкнул, вырастает до самого Олимпа. Да что там до какой-то эллинской кочки на ровном месте – до небес! До облаков и выше! До Марса! До Юпитера! До самых дальних звёзд!

Такие победобесные события должны быть отмечены не просто банальными триумфами и парадами, а Секулярными играми… в честь тысячелетия Рима. И Филипп даёт отмашку на подготовку к следующему 248 году – именно на него выпадает величайшая дата. Тот день, когда царём Ромулом была основана столица мира.

Август Филипп и царь Ромул – это сила! Впрочем, их заслуги несопоставимы, ибо первый разгромил северных варваров, а второй всего лишь заложил камень в фундамент города, который до неимоверных размеров вырос вовсе без его участия.

«Если в мире суеты

На дороге всех утех

Ты веселья не найдёшь,

Радость ждёт тебя одна:

Уронить слезу спьяна!..»

Отомо Табито

Император спит и грезит.

…Переломный для правящей династии 248 год нашей эры не только грядёт, но и наступает. Его первое утро, не успев начаться, минует и превращается в ночь, а месяц, другой, третий начинают отщёлкивать и лузгаться, словно семечки из солнечного подсолнухового диска.

Снова и снова приятно почивать на лаврах, повторяться в рефлексиях и думать, что теперь ни один мальчик про голого короля даже помыслить не отважится, не то что вслух шёпотом заикнуться, не говоря уж о том, чтобы громко завякать. Зато другой мальчик, Филипп-младший может, наконец-то, продвинуться вперёд и… наверх. Из тени в свет перелетая.

Императору снится, как он стоит в «президиуме» курии Юлия и объявляет сенату о заслуженном передвижении родной кровинушки, порождённой его семенем, на ступеньку вверх. В спящем сознании владыки Рима чётко и звучно (с многократным, как в горах, эхом) чеканится его собственная августейшая пламенная речь, которая, однажды впечатавшись в коллективный мозг и разум элиты, останется в веках:

– Мой сын показал себя на все сто! И даже на сто сорок шесть процентов 1 ! Совсем чуть-чуть до ста сорока семи… эээ… до тысячи не дотянул! Парень, несмотря на свои малые лета и младые ногти, выложился по полной! И вы, лучшие люди империи, всё это сами увидели и оценили! Группами и в одиночку шастали ко мне с ходатайствами и мольбами, чтобы мой отпрыск стал не просто цезарем, но и августом! И вот теперь я тоже убедился, что он достоин, и поэтому соглашаюсь с вами! Санкционирую все ваши общие и единоличные челобитья! Мой сын назначается августом! А ещё предводителем дворянства… эээ… предводителем молодёжи… А? Что такое? Кто-то против? Ах, вон в чём дело! Оказывается, он уже действующий предводитель молодёжи? Я ему такой титул прежде присвоил? Неужели? Стоп! Это не мой склероз, это советники напортачили! На кре… на плаху их!.. Ну, пусть малец станет дважды предводителем! И молодёжи, и дворянства – всех юнцов и древних патрициев под своё крыло возьмёт и пригреет! Но главное – августом! Моим соавгустом! Он справится, вы все сами меня в этом уверили. Стоп! Вижу, что в разных концах курии многие уже хотят поразевать свои поганые рты?! На чужой каравай рот не разевай! Только посмейте теперь возразить! Не стоило в своё время лизоблюдствовать! И блюдолизствовать тоже не следовало! Так что теперь роток – под платок или на замок! Можно на два запора! Теперь только молчание, ибо оно – знак согласия!

Императора встречает гробовая тишина, ибо никто из присутствующих в курии (а из отсутствующих и подавно), с одной стороны, не хочет, лишившись языка, умолкнуть навеки, а с другой – даже самому себе признаться в том, что желает или желал видеть римским августом маленького капризного, злобного и вечно всем недовольного арабчонка-полукровку.

– Вы думаете, что это всё? – словно насмехается император, хотя на самом деле он сейчас ласкает сенат, усыпляет его бдительность, тянет основную массу в союзники, манит виртуальными морковками-миражами. – Надеетесь, что наступил финал?

Кто-то рискует сказать:

– Нет, мы так не думаем и не надеемся, а потому и ждём… терпеливо и молча, добро и зло приемля равнодушно.

– Чего ждёте? У моря погоды?! – уже бесстрастно вопрошает Филипп, щелчком двух пальцев попутно отправляя на плаху раззяву, который отважился намекнуть, что глупца он оспаривать не горазд. – Чего ждёте, я вас спрашиваю? Не молчать! Говорить, когда велят! Чего?

Конец ознакомительного фрагмента.