Чтение онлайн

Среди этих книг есть романы, сборники рассказов, популярные исторические книги («История Англии», «История Соединенных Штатов», «История Франции»), путевые очерки, политические памфлеты, эссе, сказки, стихи («Мои песни — вот они»), максимы. Но главное в этом огромном творческом труде — биографии. Именно благодаря им он стал знаменит, и о них раньше всего вспоминают, когда произносят имя Андре Моруа.

Андре Моруа не только талантливый и интересный писатель. Он колоритная фигура и как человек. В нем весьма причудливо соединились влияния культур разных народов, и в то же время он один из лучших представителей того блестящего французского стиля, который является главным критерием при избрании в академию. Он начал свою деятельность администратором текстильных фабрик, участвовал в двух мировых войнах, был профессором в английских и американских университетах — в частности, в Кембридже и Принстоне, выполнял важные дипломатические поручения. Но всегда и везде он в первую очередь был и оставался писателем. И недаром он однажды сказал «Писать — это самое лучшее занятие на свете».

Сейчас ему семьдесят семь лет. Он уже давно достиг «бессмертия», как называют во Франции избрание в академию. Он один из старейшин этого высокого собрания он занял академическое кресло в 1938 году. Но он продолжает писать — с холодной и неистовой страстью, столь похожей и не похожей на страсть «Александра Первого». Только за последние десять лет он опубликовал семнадцать книг. «Три Дюма», где сочетаются нерастраченный им энтузиазм юности и блестящий стиль зрелости, написаны в 1957 году, когда Андре Моруа было семьдесят два года!

Он родился и провел детство в маленьком нормандском городке Эльбеф, неподалеку от Руана. Его отец Эрнест Герцог был выходцем из Эльзаса и переселился в Нормандию в 1871 году, когда Эльзас и Лотарингия были захвачены Германией. В городке была целая колония эльзасцев, сохранивших свои своеобразные песни, танцы и выговор. После окончания местной школы мальчик поступил в Лицей имени Корнеля в Руане. Здесь один из профессоров подарил ему книгу «Душа России». Произведения Пушкина, Гоголя и Толстого произвели на молодого Моруа — этот галльский псевдоним, избранный очень рано, давно стал его фамилией — огромное впечатление. Первой женой Моруа была эмигрантка из царской России, поэтому его интерес к русской культуре усилился. Позже, уже будучи знаменитым писателем, он сказал: «Романистами, в которых я нашел образец, подлинными мастерами, по мнению моего сердца, были русские — Толстой, Тургенев, Чехов и Гоголь». И он никогда не уставал повторять, что считает «Войну и мир» величайшим романом на свете.

Еще будучи студентом, он обычно проводил каникулы в Англии, Швейцарии, Испании, Италии. Во время первой мировой войны он был прикомандирован к английской армии, сражающейся во Франции. Его друзьями, а позже героями его книг стали англичане, шотландцы, ирландцы.

Так на стыке многих культур, на скрещении всех ветров эпохи сформировался этот своеобразный ум человека, считающего себя не только французом, но и европейцем.

В 1918 году, тотчас по окончании войны, вышла в свет книга «Молчаливый полковник Брамбл» — первый роман Андре Моруа. Он стал профессиональным писателем.

Вначале книги Моруа не имели большого, успеха. Но в 1923 году случилось нечто такое, что определило всю его дальнейшую жизнь и сделало его знаменитым: он написал книгу «Ариель, или Жизнь Шелли».

Когда он принес рукопись издателю, тот сказал:

— Вы сошли с ума. Французы ничего не знают о Шелли. Никто не будет ее читать. Что это? Научный труд, популярная книга, роман?

— Это романизированная биография, — сказал Моруа.

Биография… Мы очень привыкли к этому слову, но если вдуматься, то вряд ли мы легко сможем определить, к какому жанру художественной литературы она относится.

Мы хорошо знаем биографии научные, написанные на материале архивных документов и писем, воспоминаний современников и опроса свидетелей, лично знавших героя биографии. Они могут быть написаны лучше или хуже, но сами авторы никогда не назовут их художественными произведениями: это серьезный научный труд.

Популярные книги чаще всего являются компиляцией ранее опубликованных научных трудов. Авторы таких книг обычно привлекают и посторонний материал: исторические события, на фоне которых протекала жизнь героя, быт того времени, биографические сведения о людях, с которыми встречался герой. Но авторы популярных книг преследуют обычно не эстетические, а просветительские задачи.

Книги, подобные книгам Ю. Н. Тынянова «Кюхля», «Смерть Вазир Мухтара», «Пушкин», уже подлинно художественные произведения. Но это романы, где материал, быть может и достоверный, подчинен эстетическим задачам.

Обратимся к самым знакомым примерам, к историческим романам — так все будет гораздо нагляднее. В «Войне и мире» Толстой нарисовал такого Наполеона и такого Кутузова, каких нигде не существовало. Волнует ли это читателя? Нет, потому что он ищет в этой книге не биографий исторических деятелей, а биографии Пьера, князя Андрея и Наташи Ростовой.

Петр Первый Алексея Толстого нарисован со всей доступной автору исторической точностью, но читатель смотрит на него не глазами писателя, а глазами его героев. Его нисколько не беспокоит то, что в этих книгах встречается и домысел и вымысел, — ведь он ищет в книге не достоверные факты, а художественную достоверность, и психологическую правду он предпочитает правде исторической.

Исторические романы Вальтера Скотта — это в значительной степени романы биографические. Одним из героев каждого из них — и не будем слишком притворяться, ради чего и написан роман, — всегда является какой-нибудь знаменитый исторический деятель. Но не он является центральной фигурой, протагонистом произведения. Мы видим его глазами главного героя повествования, обычно маленького человека. На его ответственность и ложится нарисованный писателем образ. Пусть автор согласен с героем, но читатель снова — и всегда будет так! — ищет не исторической, а художественной достоверности. Ведь английский писатель не покрывает людей минувших времен нашим лаком и не гримирует их нашими румянами, а убеждает нас в том, что благородные предрассудки прошлого так же любопытны, как крепкие латы и пышные султаны из перьев на клювовидных шлемах рыцарей…

Но ведь все это не биографии и даже не биографические повести, а исторические романы. А что такое биография как самостоятельный художественный жанр? Существует ли она?

Античность не оставила нам никакой традиции. Правда, биография-панегирик Плутарха, как и биография-донос Светония живы и в наши дни. Но великое наследство — как и во всех других областях — оставил нам в биографической литературе девятнадцатый век. Это наследство огромно и по объему и по значению. Однако мы должны изучать его критически: принимая и отвергая. Ведь в каждом народе живут две культуры и в каждом литературном направлении борются две тенденции, две генетические линии.

Томас Карлейль — знаменитый английский историк, чью великолепную прозу (именно прозу, потому что английская традиция считает историка прежде всего писателем, художником), чью прозу, с ее неукротимой энергией, великолепными и пышными, хотя порой и темными, причудливыми, странными образами, чтят не только англичане, но и весь мир, — стал знаменитым из-за своей книги «О героях и героическом в истории». Он утверждал, что всякая эпоха имеет свою идею, и тот человек, который выражает ее всего полнее, и есть герой эпохи. Общества же, лишенные великих идей и руководимые посредственностью, обречены на разложение. Его великая тень падает на весь девятнадцатый век, и отзвук его культа героев достигает и наших дней. «Всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, — писал он, — есть, по моему разумению, в сущности, история великих людей… История этих последних составляет поистине душу всей мировой истории». Но «разум человека неясен и шаток, на одного плодотворного деятеля в среде людей приходятся тысячи, миллионы служителей мрака».

Отвечая ему, знаменитый историк и тоже блестящий писатель демократ Мишле утверждал, что в истории нет цельного человека: «Мы найдем здесь только чиновников, завоевателей, законодателей. Знакомя нас только с публичной жизнью, история всегда будет показывать нам людей такими, какими они желали казаться». Мишле хотел видеть в истории не героев, но народ, человека не тогда, когда он приглашает посмотреть себя, но застигнутого врасплох. Но в трудах даже лучших биографов девятнадцатого века мы все же видим идеализацию героев, сглаженность острых углов, уход от конфликтов и противоречий современности, подчеркивание всего внешне значительного. Ко всей этой литературе можно было бы взять эпиграфом слова Дизраэли: «Жизнь слишком коротка, чтобы быть незначительной…»