Три фурии времен минувших. Хроники страсти и бунта
Шрифт:
Маяковский. В это время я часто бывал у Эльзы, потом ежедневно. Малевал свои лубки военных дней «Едут этим месяцем турки с полумесяцем». «С криком: Дойчланд юбер аллее / Немцы с поля убирались». «Австрияки у Карпат / Поднимали благой мат».
Эльза. Он малюет, я рядом что-нибудь зубрю, иногда правлю ему орфографические ошибки.
Маяковский. Или она у рояля, а я за ее спиной стихи бурчу. Люблю, знаете ли, под музыку.
Эльза. Ужин. За столом папа, мама, я. Скупое молчание, и вдруг:
Маяковский. Простите, Елена Юрьевна, я у вас все котлеты сжевал…
Эльза. После ужина долго сидели в отцовском кабинете. Мама была на страже: «Владимир Владимирович, вам пора уходить!»
Маяковский. Еще совсем не поздно, Елена Юрьевна, не беспокойтесь, я доберусь.
Эльза. В первом часу, наконец, собирается уходить.
Маяковский. Стоп! А швейцар внизу? Придется будить, а у меня ни гроша.
Эльза. Вот вам двугривенный.
Маяковский. Я?! У женщины? Деньги? Никогда!
Эльза. И уходит навстречу презрительному гневу швейцара. Без денег, естественно. Назавтра все повторяется вновь.
Маяковский. Вчера, только вы легли спать, Елена Юрьевна, я сразу же забрался к Эльзе обратно по веревочной лестнице!
Эльза. Удивительно, но меня в Маяковском ничего не удивляло, все мне казалось вполне естественным. Меня нисколько не смущало, что весь честной народ на него таращится. Его выступления, пресса, футуризм до меня не доходили. Приехала Лиля из Петрограда.
Лиля. Здоровье отца опять ухудшилось… К тебе тут какой-то Маяковский ходит. Мама из-за него плачет.
Эльза. Мама плачет! А я и не знала… И когда Володя позвонил мне, я сказала ему: «Больше не приходите, мама плачет». Отца перевезли в Малаховку на дачу. Не знаю, как Маяковский меня там нашел. Просил встретиться. Я все не приходила, но однажды пошла. Он долго молчаливо шел со мною рядом и вдруг:
Маяковский.
Послушайте! Ведь, если звезды зажигают, — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были? Значит — кто-то называет эти плевочки жемчужиной? И, надрываясь, в метелях полуденной пыли, врывается к Богу, боится, что опоздал, плачет, целует ему жилистую руку, просит — чтоб обязательно была звезда! — клянется — не перенесет эту беззвездную муку! А после, ходит тревожный, но спокойный наружно. Говорит кому-то: Ведь теперь тебе ничего? Не страшно? Да? Послушайте! Ведь, если звезды зажигают, — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?!Эльза. Чьи это стихи?
Маяковский. Ага! Нравится? То-то! А это…
Вы думаете, это бредит малярия? Это было, было в Одессе. «Приду в четыре», — сказала Мария. Восемь. Девять. Десять. Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон, хмурый, декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры. Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется! Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, и то, что сердце — холодной железкою. Ночью хочется звон свой Спрятать в мягкое, женское…Эльза. И это ваше?
Маяковский. Мое.
Эльза. А как название?
Маяковский. Я хотел — «Тринадцатый апостол». Пошел в цензуру. Они спросили: «Что вы, на каторгу захотели?» Я сказал — нет, ни в коем случае, это меня никак не устраивает.
Эльза. Володя, но как же это у вас получается — столько лирики и столько грубости — и все это ваше, и все это вы…
Маяковский. Вот-вот, и они про то же. Тогда я сказал: «Хорошо, я буду, если хотите, как бешеный, если хотите — буду самым нежным, не мужчина — а облако в штанах». Так и оставил: «Облако в штанах».
Эльза. Читали кому-нибудь?
Маяковский. А как же! Горькому, например. Обплакал весь жилет. Впрочем, Горький рыдает на каждом поэтическом жилете. Жилет храню. Могу уступить кому-нибудь для провинциального музея.
Эльза. Спасибо вам.
Маяковский. За что?
Эльза. За облегчение всем нам, страждущим… С этого момента и навсегда я стала ярой пропагадисткой творчества Маяковского. Стихи объяснили все.
4
Лиля. Эльза, я тебя не понимаю. Твой Маяковский…
Эльза. Ты слышала его?
Лиля. И слышала, и видела. На юбилее Бальмонта в «Бродячей собаке». Снова скандал. У футуристов, говорят, ни одно выступление не обходится без сломанных стульев и городового.
Эльза. Ты слышала его стихи?
Лиля. При чем здесь стихи? Он опасный футурист, а ты остаешься с ним наедине…
Эльза. Не смей так говорить! Ты ничего не знаешь!
Лиля. И знать не хочу! Эти его ночные одиссеи, эти карты и бесконечные проигрыши… Куда вы ездили сегодня утром?
Эльза. Катались в Сокольники.
Лиля. Я надеюсь, на извозчике?
Эльза. На трамвае.
Лиля. Что?!
Эльза. Но ведь он вчера проигрался…
Лиля. Спустя месяц Маяковский появился у нас с Осипом в Петрограде. И с порога:
Маяковский. Вы обязаны послушать мои стихи.
Лиля. Володя, я не врач, а ваши стихи — не бронхи.
Маяковский. Тогда почитайте сами. Вот эти. Вы должны.
Лиля. Но почему?
Маяковский. Потому что они самые лучшие! Вы не понимаете, — они гениальны, ничего лучшего сейчас нет, ну, разве что, — Ахматова… Нет, вы не прочтете их правильно.
Лиля. Я попробую. Эти?
По черным улицам белые матери Судорожно простерлись, как по гробу глазет. Вплакались в орущих о побитом неприятеле: Ах, закройте, закройте глаза газет!» Письмо. Мама, громче! Дым. Дым. Дым еще! Что вы мямлите, мама, мне? Видите — весь воздух вымощен громыхющим под ядрами камнем! М-а-а-ама! Сейчас притащили израненный вечер. Крепился долго, кургузый, шершавый, и вдруг, — надломивши тучные плечи, расплакался, бедный, на шее Варшавы. Звезды в платочках из синего ситца визжали: «Убит, дорогой, дорогой мой!» И глаз новолуния страшно косится На мертвый кулак с зажатой обоймой. Сбежались смотреть литовские села, как, поцелуем в обрубок вкована, слезя золотые глаза костелов, пальцы улиц ломала Ковна. А ветер кричит, безногий, безрукий: «Неправда, я еще могу-с - хе! — выбряцав шпоры в горящей мазурке, выкрутить русый ус!» Звонок. Что вы, мама? Белая, белая, как на гробе глазет. «Оставьте! О нем это, об убитом, телеграмма! Ах, закройте, закройте глаза газет!Маяковский. Вы правильно прочитали. Нравится?
Лиля. Не очень. Не пойму.
Маяковский. Ничего. Вы поймете. Позже.
Эльза. В июле умер отец. Лиля приехала на похороны в Москву. И, не смотря ни на что, мы говорили о Маяковском. Потом пришел и он сам.
Маяковский. Лиля, вы катастрофически похудели.
Лиля. Эльза, только не проси его читать…
Эльза. Володя, можно вас попросить почитать свои стихи?