Чтение онлайн

За всеми этими шутками, гудками и разговорами мы доехали до Клязьмы. Ажурные фермы моста, точнее - мостов, поскольку их в наличии оказалось целых два, видны были издалека. Борисыч повернул окрашенную красным рукоятку, и поезд начал сбавлять ход.

–  Осмотреть путь надо, - пояснил мне брат Милослав.
– Вдруг какая железка отвалилась или ещё что. Это у нас правило такое - пока постоянного поста на мосту нет, всегда проверять.

Поезд остановился, и инок вместе с давешним часовым спустился на насыпь. Я последовал за ними. Берега реки густо заросли ивняком, но метров на пятьдесят в каждую сторону от мостов он был вырублен, причём относительно недавно, о чём свидетельствовали не успевшие потемнеть на срезах пеньки. Вода в реке стояла довольно высоко после весеннего паводка, но всё равно не скрывала нескольких остовов грузовиков, заметных ближе к середине реки.

–  Следопыт, обожди пока тут, - приказал мне Милослав, и монахи, не спеша двинулись по правому из двух мостов. Шли они "хорошо", и, хотя оружие ни один из двоих не поднимал, опытному человеку было хорошо заметно, что мужики готовы открыть огонь в любой момент. Может, насчёт банд они лукавили, а может - это просто привычка такая. Я вон тоже, когда с Псковщины вернулся, в сортир на своём дворе шёл, останавливаясь и заглядывая предварительно за угол, причём совершенно неосознанно, то есть не как больной на голову параноик, а по привычке.

Не обнаружив на мосту каких бы то ни было неправильностей, монахи спустя короткое время вернулись назад, и наш состав, дав гудок, покатил дальше.

Я с интересом разглядывал проплывавшие мимо рыжие от многолетней ржавчины внушительного вида фермы, реку, неспешно несущую свои потоки к Оке в нескольких метрах подо мной, а потом переключился на противоположный берег. Деревья и кустарник здесь тоже были вырублены, но больше ничего интересного я не разглядел.

Через полкилометра рельсы довольно резко повернули направо, описав широченную дугу, и вдалеке показался небольшой мостик над железной дорогой.

–  Это что там, впереди?
– спросил я Милослава, как и я сидевшего по-турецки на "балкончике" перед кабиной.

–  Платформа "Крутое". Ничего интересного там нет, мы даже рельсы с подъездных путей поснимали.

Я встал, и, пройдя вперёд, посмотрел на левую от дороги сторону: "То же, что и везде в Подмосковье", - отметил я про себя, увидев остатки полуразвалившихся дачных домиков. В большинстве таких строений после Тьмы жить было нельзя, и потому их либо разобрали на дрова и стройматериалы, либо они сами разрушались со временем. Отец мне ещё в детстве объяснил, что подавляющая часть так называемых "дач", ну совершенно не подходили для жизни "после Тьмы". "Сборно-щелевые" халупы для бедняков продувались ветром насквозь и зачастую вообще никак не отапливались, а кирпичные хоромы богатеев требовали электричества и газа. Иногда и того и другого, и много. Попробуй протопи комнату в сто "квадратов", у которой одна стена стеклянная!

Поезд пробирался сквозь заброшенный город со скоростью пешехода и я, достав из кармана разгрузки карандаш и блокнот, принялся записывать кроки, периодически спрашивая у монаха то про одно, то про другое здание.

Наконец поезд выбрался из города и поехал быстрее.

–  Милослав, а ты не в курсе, чего в Орехово-Зуево никто не живёт? Я не заметил, чтобы его бомбили…

Инок почесал бороду:

–  Дак, завод химический здесь был. Как ток подавать перестали, так он и накрылся… Доподлинно не известно, что да как, но говорили, что емкости с какой-то гадостью крякнулись, ну народ и рванул в тёплые края. Мы поэтому тут ничего и не осваиваем, так - по мелочи собираем, что осталось. А в Ликино народ живёт, тысячи три там осталось после Б е д ы, а как мы сюда добрались, и завод автобусный стали восстанавливать, так даже и переезжать сюда из Посада народишко стал, особенно те, кто в Вере не сильно крепок. Уже за десять тысяч жителей перевалило. А ты иди, своих собирай, через полчаса уже на месте будем.

Город с двойным именем действительно если не процветал, то жил полноценной жизнью. Над трубами промзоны поднимались столбы дыма, на небольшом торжище, раскинувшемся прямо у железнодорожной станции, толпилось около сотни человек.

–  Да, людно у вас тут!
– сказал я, повернувшись к Милославу.

–  Это они к поезду собрались. Думаешь, зачем мы всю дорогу гудели? Вот за этим самым. Многие тутошние или сами на юг ходят, или через калужан торгуют, а мы у них кое-чего закупаем.

–  И что, если не секрет?

–  Фрукты всякие, зерно. Золото югоросское, опять же.

Откровенность монаха меня немного удивляла, и я спросил:

–  Слушай, Милослав, а что это ты так откровенен со мной?

–  Господь велел делиться!
– последовал неожиданный ответ.

–  Гкхм!
– я даже поперхнулся куском посадской булки из сухого пайка, выданного нам по приказу отца Владимира.

Милослав, в полном соответствии со своим именем, поступил по-христиански милосердно - от всей души "похлопал" меня по спине широкой ладонью:

–  Экий ты чувствительный, брат!
– и с улыбкой добавил.
– На самом деле это отец Владимир распорядился вам препон не чинить и рассказывать о нашем житье-бытье без утайки.

Мысленно поблагодарив отца Владимира и вслух - Милослава, я призадумался:

"Ответный жест доброй воли - безусловно хорошо, но и миссия у нас не самая простая. А ну как монахи за нами увяжутся, что тогда делать будем? Не являться же на сверхсекретную встречу с "врагами рода человеческого" с почётным эскортом из благолепных, но временами весьма суровых боевых иноков? Так что провериться на предмет хвоста не помешает".

–  Эй, православные!
– громко крикнул начальник поезда, обращаясь к группе мужчин, топтавшихся под синей вывеской с белой надписью "Дулёво".
– Идите сюда! Поможете сходни поставить, ну и товар потом загрузите.

Мужики ещё немного помялись в смущении, но подошли.

–  Сколько за работу положишь, батюшка?
– спросил, очевидно, старший ватаги, высокий, но узкоплечий мужчина лет пятидесяти, с длинными грязными волосами, собранными в хвост на затылке.

–  Три "пятёрки".

"Три калашовских патрона на восемь человек? Не то что не "щедро", а просто-таки "сквалыжно"!" - оценил я предложенную плату и собрался, было, надбавить, но Милослав аккуратно тронув меня за локоть, глазами показал, отойдём, мол.

–  Ты, Илья Васильевич, не чуди!
– тихо, но грозно, начал инок.
– Контингент нам не порть!

–  Какой "контингент", Милослав? Людей на работу нанимаешь, а цены справедливой не даёшь!

–  Это не люди, а "кон-тин-гент"!
– раздельно, по слогам произнёс монах.
– И ещё лет пять им в таком состоянии пребывать. Сатанисты это бывшие. Епитимья на них наложена. А эти наглые вдобавок, ты на рожи смиренные не смотри, не смотри… Ишь, каковы! "Сколько положишь?" Пять плетей надо было дать, да тебя, чужака, постеснялся!

–  А откуда у вас сатанисты?
– изумился я.
– Они же городские, из Столицы все были!

–  Не всех, видать, кара постигла, Следопыт, не всех. Часть в банды сбилась. Чего они творили - лучше тебе того не знать, человече…

–  А эти тоже из банды? Вроде, молоды для этого…

–  Дети грешников, во грехе взращенные и кровью людской умытые, это. Сам знаешь, мы веру свою и обычаи силой не навязываем. Не хочешь по нашему жить - вот тебе Бог, а вот - порог… С вами и псковскими дружим, с калужанами и владимирцами общаемся, даже с Пионерами пермяцкими уживаемся, но здесь история совсем другая. Этих воспитывать надо, пока раскаяние искренним не станет, бо сами они к нам пришли, но ядом бесовских мыслей отравлены. Вожака их видишь? Отец его, когда иродам совсем невмоготу жить стало, сам ватажку свою в пределы наши привёл, да сучье семя взыграло - стал среди народа слова окаянные говорить, про то, что Беда - кара небесная за грехи наши тяжкие. А какая же это кара, если она человеками устроена заради барышей нечестивых? Пришлось Старцам нашим грех на душу взять, удавили мерзавцев по их приказу. А детишек, уповая на не полную их испорченность, под епитимью подвели. В работах и покаянии иные по пятнадцать лет маются.