Чтение онлайн

Здесь выражена мысль, что если в произведении искусства нет ничего созвучного какому-то отрезку времени, то это и не есть искусство. Искусство не арифметика жизни. Только арифметика — это еще не искусство. В истинно художественном в каком-то аспек­те отражается вечное, а в этом вечном любое время найдет себе нечто созвучное. Истинное произведение искусства не может уста­реть. Оно всегда новое. Устаревшее, превзойденное никогда и не было произведением искусства. Художественное нетленно. И толь­ко нетленное художественно. Конечно, в какое-то время могут на­ходиться в забытьи те или иные художественные ценности. Забы­тое может создаваться искусственно, а может быть и естествен­ным. В первом случае проявляется боязнь искусства (и тем уже признается его сила), во втором — недостаточный уровень разви­тия общественного сознания и чувства. Но истинно художествен­ное все равно пробьет себе дорогу. Как говорил наш современник, «рукописи не горят». Не все, конечно. А только художественно обеспеченные.

Достоевский дает свое обоснование современности и верности искусства действительности. «Во-первых, по всем вместе взятым историческим фактам, начиная с начала мира до настоящего вре­мени, искусство никогда не оставляло человека, всегда отвечало его потребностям и его идеалу, всегда помогало ему в отыскании этого идеала, — рождалось с человеком, развивалось рядом с его исторической жизнью и умирало вместе с его исторической жиз­нью. Во-вторых (и главное), творчество, основание всякого ис­кусства живет в человеке, как проявление части его организма, но живет нераздельно с человеком. А следственно, творчество и не может иметь других стремлений, кроме тех, к которым стремит­ся весь человек. Если б оно пошло другим путем, значит, разъеди­нилось бы с ним. А следственно, изменило бы законам природы. Но человечество еще покамест здорово, не вымирает и не изменит законам природы (говоря вообще). А следственно, и за искусство опасаться нечего, — и оно не изменит своему назначению. Оно всегда будет жить с человеком его настоящею жизнью; больше оно ничего не может сделать. Следственно, оно останется навсег­да верно действительности» [1895, 9, 84 — 85].

Первое доказательство здесь — факты истории, факты, говоря­щие за то, что искусство никогда не изменяло человеку, не оставляло его. Второе. — это включение в действительность не толь­ко окружающей человека среды, но и самого человека. Причем для Достоевского человек есть самая главная составная часть действительности. А человеку присуще творчество. Оно проявля­ется. Пока человек жив, он будет творить, выражать себя. Каждый человек, в разной степени, но каждый. Это и есть жизнь, действи­тельность, нормальная жизнь, проявляющаяся в борьбе идей.

Достоевский здесь исходит из уважения человека, его личнос­ти. Он к тому же исходит из такого понимания нормально устро­енного общества, согласно которому общество заинтересовано в том, чтобы каждый человек на земле выразил себя полно и ис­кренно. Он считает ненормальным общество, не интересующееся всем разнообразием мыслей своих членов. Это общество боится личности, боится творчества, а потому и не доверяет искусству. От недоверия к личности. Отсюда и происходит отнесение неугодных мыслей к ложным, несовременным, безыдейным. По Достоевско­му, если художник создает свое произведение, вкладывает в него свои мысли и чувства, то это означает, что в действительности (ибо художник есть часть действительности) эти мысли и чувства есть, они живут. Значит, они современны, они верно отражают хо­тя бы часть действительности. Истинно художественное как несу­щее в себе вечное всегда соврехменно, ибо в нем отражен не только внутренний мир художника, но и внутренний мир многих людей. Но даже если это лишь мир художника, то и он вобрал в себя мир других. Произведение созвучно многим. И тем уже современ­но.

И ему не надо предписывать цели. Для того чтобы предписы­вать, надо быть выше художника. А от такого человека вправе потребовать, чтоб он показал то, к чему призывает, на своем при­мере. И эта-то способность или неспособность творить и покажет, имеет ли данный человек право предписывать что-либо искусству. Элементарно: тот, кто ведет, должен быть более зрячим, чем ве­домый.

Искусство само найдет свою дорогу, оно не нуждается в пред­писаниях. «Оно не потеряется и не собьется с дороги. Оно всегда было верно действительности и всегда шло наряду с развитием и прогрессом в человеке. Идеал красоты, нормальности у здорового общества не может погибнуть; и потому оставьте искусство на своей дороге и доверьтесь тому, что оно с нее не собьется. Если и собьется, то тотчас же воротится назад, откликнется на первую же потребность человека. Красота есть нормальность, здоровье. Красота полезна, потому что она красота, потому что в человече­стве — всегдашняя потребность красоты и высшего идеала ее. Если в народе сохраняется идеал красоты и потребность ее, значит есть и потребность здоровья, нормы, а следственно, тем самым гарантировано и высшее развитие этого народа. Частный чело­век не может угадать вполне вечного, всеобщего идеала, — будь он сам Шекспир, — а следовательно, не может предписывать ни путей, ни цели искусству. Гадайте, желайте, доказывайте, подзы­вайте за собой, — все это позволительно; но предписывать непо­зволительно; быть деспотом непозволительно...» [1895, 9, 85 — 86].

Как видно отсюда, Достоевский не замыкает художника в се­бе. Не отрицает права каждого давать те или иные советы. Он от­рицает лишь диктат в искусстве.

Достоевский, по-моему, далек от мысли делить искусство на «чистое» и утилитарное. Нет ни того, ни другого. За критерий он берет следующее: есть ли искусство, безразличное к человеку, есть ли искусство, не оказывающее влияние на человека? С era точки зрения, всякое искусство к человеку небезразлично, всякое оказывает на него влияние. Но разными путями. Одно прямо зо­вет человека к социальной активности, другое не прямо, а через, влияние на нравственный мир человека. Правомерно и то и дру­гое, если это искусство.

Но, однако, искусство тем более к себе приближается, чем в большей мере отражено в нем общечеловеческое. И жизнь произ­ведений искусства зависит от соотношения в них событийного, вре­менного и вечного. Долгая жизнь суждена произведениям с проб­лематикой вечного, общечеловеческого. Время жизни произведе­ний, не имеющих выхода в общечеловеческое, значительно коро­че — пока важны социальные проблемы, в нем поставленные. Пос­ле этого значение подобных произведений чисто историческое. Ло­кально не только время, но и место жизни таких произведений.

Достоевский не принимает пренебрежительного отношения к общечеловеческому в искусстве. Он выступал против отнесения его к «побрякушкам». В одной из статей писатель приводит довод утилитаристов против общечеловеческого: не время для него. «На теперь нам покамест не надо никакого общечеловечества и ника­ких исторических законов. У нас теперь своя домашняя стирка, черное белье выполаскивается, набело переделывается; теперь у нас повсюду корыта, плеск воды, запах мыла, брызги и замочен­ный пол. Теперь надо писать не про маркиза Позу, а про свои де­ла, про известные вопросы, про гласность, про полезность, про Крутогорск, про темное царство» [1895, 9, 83].

Приведя этот тезис утилитаристов, Достоевский говорит: «Мы ответим на это так: во-первых, определить, что именно надо и что не надо, на вес или цифрами, довольно трудно; можно зага­дывать, можно рассчитывать, позволительно и законно пробовать на деле: так ли выйдет по расчету? желать! убеждать и увещевать других к общей деятельности, — все это законно и в высшей сте­пени полезно. Но писать в Современнике указы, но требовать, но предписывать — пиши, дескать, вот непременно об этом, — и оши­бочно и бесполезно (хотя уж по тому одному, что ведь не послу­шаются. Конечно, робкого народу у нас много: беда как иные боятся критики! Да и самолюбие: отстать от передовых не хочет­ся, — вот и пишут с направлением, да так как пишут-то не по своему вдохновению, то и выходит все почти дрянь; но деспотизм нашей критики пройдет; станут писать по охоте, будут более сами по себе и, может быть, и в обличительном роде напишут что-ни­будь прекрасное. Давай-то Бог!). К тому же ведь можно ошибить­ся. Ведь, может быть, именно то, что наши прогрессивные умы считают несовременным и неполезным, и есть современное и по­лезное. Больной не может быть в одно и то же время и больным и врачом» [1895, 9, 83].

Достоевский выступает здесь против диктата и сведения лите­ратуры к журналистике.

Достоевский не принимает и утилитаристское понимание прек­расного. В одной из записных тетрадей он приводит свой вообра­жаемый разговор с утилитаристами: «Идут мужики и несут топо­ры, что-то страшное будет (вероятно, это красота, по-вашёму?). А если долго нас помещики душили?» [ЛН, 83, 374]. Эстетизация топора никогда не вызывала в душе Достоевского положительно­го отклика. И он, хорошо знавший социальные условия в России, изобразил топор как самое, антиэстетическое (топор Раскольнико­ва, топор, летающий вокруг земли в виде спутника). Такую эсте­тику он рассматривал как вывернутую наизнанку, где безобразное стало прекрасным, а прекрасное безобразным.

В «Бесах» приведены высказывания Степана Верховенского по проблемам красоты, по проблемам эстетики. «Произошло лишь од­но: перемещение целей, замещение одной красоты другою! Все недоумение лишь в том, что прекраснее: Шекспир или сапоги, Рафаэль или петролей» [10, 372]. Далее герой дает свое понима­ние: «...а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль — выше освобожде­ния крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного по­коления, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества, и, может быть, высший плод, какой только может быть» [10, 372 — 373]. Затем высказыва­ется мысль, что без многого можно прожить, «...без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут! Сама наука не простоит минуты без красоты, — знаете ли вы это, смеющиеся, — обратится в хам­ство, гвоздя не выдумает» [10, 373].