Чтение онлайн

На первый взгляд, в записи Достоевского настораживает при­знание конца жизни на земле при достижении гармонии. Но фак­тически, как мне кажется, речь идет о конце такой жизни, когда до идеала было еще очень и очень далеко, когда в мире преоб­ладали безличности. Рай, по Достоевскому, есть достижение идеала. Рай писателем подробно не раскрыт, его форму он не показывает. Но полагает, что это такое состояние общества, при котором каждый будет личностью в мыслительном и ценностном отношении. При этом, конечно, Достоевский не обольщается на счет быстрого достижения идеала. Идеал, возможно, вообще не будет достигнут. Но это тот маяк, который светит каждому чело­веку, задумывающемуся о смысле своего существования. Смысл же этот заключается в том, чтобы каждый стал личностью. Хо­чешь жить осмысленно — будь собою, живи не для себя. И ты бессмертен. Не физически. И не в том смысле, что тебя будут вечно помнить. Этого не будет, как бы велик твой вклад ни был. Бессмертие в том, что в общем здании человечества, стремяще­гося к идеалу, есть и твой вклад.

Мир жив личностями. И безличности не уничтожили его лишь потому, что вопреки всему в мире есть личности, умеющие ду­мать и не только о себе. А если и о себе, то не только в плане материальных благ.

Рай для Достоевского — это конец истории безличностного человечества и начало такой истории, когда личностью стал каж­дый. Будет ли это начало или оно только идеал — это уже вопрос другого порядка.

Потеря же высших идеалов влечет за собою господство суще-» ствования безличностного. Критика материализма, науки, имею­щаяся в записи, дана по той статье, согласно которой мир упро­щен, выпрямлен, все человеческие ценности сведены к материаль­ным и забыта человеческая личность.

Люди могут задумываться и могут не задумываться о смысле жизни. Задумывающиеся могут принимать или отвергать бессмер­тие. И пути их будут разные.

Один из задумывающихся — Алеша Карамазов, убеждения ко­торого не находятся в разладе с его жизнью. «Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и <бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: «Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю». Точно так же, если бы он порешил, что бессмертия и бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и социалисты...» [10, 9, 36].

В своем творчестве Достоевский противопоставляет не только два пути общественного развития, но и две жизненные ориента­ции. Хотя, конечно, ориентацию на «иметь» он не связывает только с нигилизмом.

Говоря в одной из статей о «Египетских ночах» Пушкина, Достоевский выражает суть жизни ради «иметь». «Жизнь зады­хается без цели. В будущем нет ничего; надо требовать всего у настоящего, надо наполнять жизнь одним насущным. Все уходит в тело, все бросается в телесный разврат, и чтоб пополнить не­достающие высшие духовные впечатления, раздражают свои нер­вы, свое тело всем, что только способно возбудить чувствитель­ность» ,[1930, 13, 216 — 217]. .

Философию живущих ради «иметь» Достоевский отразил в образе и теории Валковского. Образ этот лишен загадочности. Герой может маскироваться для достижения своей цели. Достиг-j яув, он самораскрывается, гордясь своей безличностью, своей ориентацией на «иметь».

Понять суть безличности можно через действия героя. Они однозначны, и читатель распознает их без труда. Но Достоевский дает герою возможность изложить свою теорию. Изложение ни­чего не прибавляет к сути безличности вообще, лишь показы­вает, что данная, конкретная безличность к тому же предельно цинична.

Исходный пункт философии Валковского — низкая природа человека. Каждого. Это норма. Иным человек может лишь ка­заться. На деле человек низок и эгоистичен. Валковский откры­вает «одну тайну природы» человека: «Если б только могло быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтоб каждый из нас описал всю свою подно­готную, но так, чтоб не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, «о даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, — то ведь на свете под­нялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задох­нуться. Вот почему, говоря в скобках, так хороши наши светские условия и приличия. В них глубокая мысль — не скажу нравст­венная, но просто предохранительная, комфортная, что, разумеет­ся, еще лучше, потому что нравственность в сущности тот же комфорт, т. е. изобретена единственно для комфорта» [3, 361 — 362].

Низкая природа всех и определяет жизненную ориентацию каждого. Тайны не понявший может жить ради людей, ради «быть». Понявший — ради себя, ради «иметь». Всякое благо для другого, по Валковскому, — вздор. Делать благо для другого — удел дурака. Дураком является и тот, кто познал тайну, но не стал хищником. Особенно глупы задумывающиеся самоубийцы. Противопоставляя им себя, герой говорит: «...а я простой чело­век и потому скажу, что надо смотреть на дело с самой простой, практической точки зрения. Я, например, уже давно освободил себя от всех пут и даже обязанностей. Я считаю себя обязанным только тогда, когда это мне приносит какую-нибудь пользу. Вы, разумеется, не можете так смотреть на вещи; у вас ноги спутаны и вкус больной. Вы тоскуете по идеалу, по добродетелям. Но, мой друг, я ведь сам готов признать все, что прикажете, но что же мне делать, если я наверно знаю, что в основании всех чело­веческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм. И чем добро­детельнее дело — тем более тут эгоизма. Люби самого себя — вот одно правило, которое я признаю. Жизнь — коммерческая сделка; даром не бросайте денег, но, пожалуй, платите за угож­дение, и вы исполните все свои обязанности к ближнему, — вот моя нравственность, если уж вам ее непременно нужно, хотя, признаюсь вам, по-моему, лучше и не платить своему ближне­му, а суметь заставить его делать даром. Идеалов я не имею и не хочу иметь; тоски по ним никогда не чувствовал. В свете мож­но так весело, так мило прожить и без идеалов... и, en smme, я очень рад, что могу обойтись без синильной кислоты. Ведь и будь я именно добродетельнее, я бы, может быть, без нее к не обошелся, как тот дурак философ (без сомнения, немец). Нет! В жизни так много еще хорошего. Я люблю значение, чин, отель, огромную ставку в карты (ужасно люблю карты). Но главное, главное — женщины... и женщины во всех видах; я даже люблю потаенный, темный разврат, постраннее и оригинальнее, даже не­множко с грязнотцой для разнообразия... Ха-ха-ха!» ([3, 365].

Здесь обнажается чистый практицизм, стремление жить лю­бой ценой. Жить — это жизнь тела, при полном запустении духа. Конечно, самоубийство не для безличности. Разве при нехватке чувственного. А поскольку чувственное более легко достижимо, то состояния депрессии у безличностей не бывает. При достижении материальных благ для них хороши все средства. И все, иначе живущие, с их точки зрения, есть дураки: «дуракам счастье, и, знаете ли, нет ничего приятнее, как жить с дураками и поддаки­вать им: выгодно!» [3, 367].

Герой хвастается тем, что он эксплуатирует дураков, тем, что он приспосабливается к особенностям общества, что его это об­щество вполне устраивает: «...ведь я вижу, что я живу в обще­стве пустом; но в нем покамест тепло и я ему поддакиваю, пока­зываю, что за него горой, а при случае я первый же его и остав­лю. Я ведь все ваши новые идеи знаю, хотя и никогда не страдал от них, да и не от чего. Угрызений совести у меня не было ни о чем. Я на все согласен, было бы мне хорошо, и нас таких легион, и нам действительно хорошо. Все на свете могут погиб­нуть, одни мы никогда не погибнем. Мы существуем с тех пор, как мир существует. Весь мир может куда-нибудь провалиться, но мы всплывем наверх. Кстати: посмотрите хоть уж на одно то, как живучи такие люди, как мы. Ведь мы примерно, феноменаль­но живучи; поражало вас это когда-нибудь? Значит, сама при­рода нам покровительствует, хе-хе-хе! Я хочу непременно жить до девяноста лет» [3, 366].

Цинично. Но ведь во многом прав. До девяноста доживет. Ибо от самоубийства гарантирован, от инфаркта — тоже. Жизнь тела — в комфорте, дух заснул. Прав и в том, что поражения для себя не ждет. Потому что поддакивает тем нравам, которые существуют. Изменятся — и он изменится, приспособится. Прав и тогда, когда говорит, что таких легион. Безличностей действи­тельно много. Прав и в том, что такие выживут даже при все­общей гибели в мире. С одним уточнением: если останутся одни безличности, то они будут способны погубить друг друга в борь­бе за существование. Лишь так могут погибнуть валковские, все другие пути они обойдут.

Герой исповедовался. Но, как оказалось, и тут — не бесхит­ростно. Он преследовал при этом свои цели.

Валковские — это безличности в аспекте ориентировочном, эксплуатирующие свою личность (в аспекте самостоятельности мышления). Герой способен мыслить, он создает теорию. Для самооправдания. Эта теория отражает существующую общест­венную негативность и возводит ее в норму.

В других романах Достоевского безличности в такой мере <не философствовали, а просто жили по принципу: «Надо ловить минуту и наслаждаться жизнью» j[3, 361].