Чтение онлайн

Георгия и еще с десяток заключенных закрыли на пересылке в небольшом помещении административного корпуса. Вдоль стен двухэтажные нары, в центре топится буржуйка. Уставшие с дороги, заключенные сразу же разбрелись по нарам. Георгий нашел место на нарах в самом дальнем углу. Прилег. От безысходности своего положения, от обиды он еле сдерживает вырывающийся крик. Понимает, сейчас он только и может, что сильнее стиснуть зубы и пережить то, что с ним случилось. «Я должен быть сильным. Кто умеет терпеть, тот все победит», – пытается успокоить расшалившиеся нервы Георгий. Эту поговорку часто повторял его дед. Но злые слезы все равно наворачиваются на глаза и удушающий ком подкатывает к горлу. Чтобы никто не видел его секундную слабость, он выше натягивает ворот телогрейки и глубже забивается в угол. Заметят, достанут постоянными издевками. И, чего хуже, покалечат. Теперь недолго осталось ждать разнарядку по работам.

В Магадане его определили на лесоповал, который находился в нескольких десятках километров от самого города. И снова в дальний путь. Благо, не пешком, а на полуторках. Заселили в какой-то барак, где помимо него было еще два десятка человек. Нравы царили разные. Озлобленные, испытавшие фашистское пленение, частью прошедшие концлагеря, безосновательно обвиненные в предательстве Родине люди, не понимающие что происходит, почему с ними так поступили и отправили на Колыму, порой напоминали хищных зверей. Даже из-за небольших бытовых распрей здесь могли вспыхнуть нешуточные разборки между сидельцами, которые могли стать беспощадными к таким же бедолагам: избить до полусмерти, искалечить, убить. Георгию, немногословному и неконфликтному по нраву, удавалось избегать таких разборок.

– Эй ты, дитя гор, почему все время молчишь? – иногда обращались к нему сидельцы.

– Да он ничего не понимает, да и говорит так, что с наскока не поймешь, – отмахивались те, кто хоть раз пытался вытащить Георгия на разговор или нарочно вывести из себя.

Дальнейшим издевкам, может быть, помешало то, что один из них вспомнил вслух, что еще со школьной скамьи, с уроков литературы горцы ассоциировались с абреками, которые могли одним ударом зарезать хоть человека, хоть барашка. Такие уж они взрывные и горячие. Возможно, это и придерживало особо наглых и спасало Георгия в конфликтных ситуациях.

Попавшие под жернова репрессий политические и те, кто был обвинен в предательстве и пособничестве с фашистами, попадал к ним в плен, бежал из концлагерей и другие подобные заключенные, в Магадане были на тех же правах, что и остальные зэки – убийцы, насильники и воры. Жизнь впроголодь, голод, холод и бесконечная работа, то на лесозаготовках, то на строительстве дорог, то на вскрыше торфяников или приисках. За это им выдавался скудный паек и кое-какая сезонная одежда.

Через год Георгия этапировали из Магадана еще дальше – в Якутию, в Усть-Неру, где находился центр Индигирлага. В Магадане он думал, что уже находится на краю земли. Ан, нет. Оказалось, есть места посуровее. Но удивительно, именно по пути в Оймякон он обрел самых верных друзей на всю последующую жизнь. Мухаммада – узбека, Славу – белоруса, Яцека – поляка. Почти одного возраста. Яцек был в партизанах, Мухаммад и Слава так же как и Георгий воевали, но на других фронтах. Разных национальностей, веры людей объединяло то, что они были в плену у фашистов, испытали горечь жестокой обиды за обвинение в пособничестве с врагами и прошли все круги ада за свою еще такую недолгую жизнь. А сейчас их свела воедино еще одна битва – борьба за выживание.

Этот этап из Магадана до Усть-Неры был долгий и тяжелый. Поначалу пешком, частью на телегах до Атки, а оттуда до Оймякона местами на автозаках, пешком, на плотах. В Усть-Нере их снова затолкали по грязным, перенаселенным баракам. И здесь условия содержания были не лучше магаданских. Снова постоянное чувство голода, холод, болезни и тяжелая работа. Летом донимали комары и мошки, от которых, казалось, не было спасения. В зимнее время – холод. Бараки отапливались железными печками. От них исходило тепло, но оно уходило в щели на стенах, заткнутые как попало мхом и ветошью. К тому же постоянно дули сильные ветра, которые насквозь продували ветхие жилища и куцую одежонку поселенцев.

Георгий очень долго не хотел верить тому, что с ним случилось. Плохо понимая по-русски, он поначалу совсем растерялся. К тому же ему было тяжело привыкнуть к долгим зимам, якутскому холоду, к местному укладу жизни. Но, как и раньше, стиснув зубы, он дал себе слово выжить. Здесь, в Усть-Нере, его снова определили на лесозаготовки. Они рубили лес, часть складировали, из большей части вязали плоты и сплавляли по реке. Участок находился далеко от жилых поселков, можно запросто сгинуть по пути. Поэтому никто и не пытался отсюда бежать.

Находясь здесь, Георгий получил вольную, стал вольнонаемным. Теперь он мог выбраться отсюда и найти другую работу. Подумав, что так будет лучше, он устроился на прииске горнорабочим. Кормили лучше, да и зарплата была не соизмерима с теми, что платили на лесозаготовках. В общем, решил попробовать. Работа тяжелая. Смена 12 часов. И все это время вниз-вверх с тяжелыми тележками, гружеными рудой. И снова дали знать о себе старые раны – контузия и перебитое вражеской пулей плечо.

Как-то среди рабочих пошел слух, что набирают строителей, а также лесорубов для заготовки леса под строительство жилых домов в районном центре и в селах. Дело знакомое и Георгий направился в леспромхоз, оттуда в Промстрой. Тут его определили поначалу в бригаду дорожных строителей, а затем на жилищное строительство. Поработав и в этом качестве, Георгий решил снова вернуться на лесозаготовительный участок. Жизнь в таежных условиях, пусть и трудная работа, но понятные и простые человеческие отношения в небольших отрядах лесорубов – вот что возымело решающее значение в выборе его будущей работы. К тому же, он освоился в местности, имел возможность свободно передвигаться. Теперь он иногда выезжал с участка в совхозный поселок: закупаться продуктами или получать спецодежду, запчасти или еще что необходимое в работе.

Со временем познакомился с местными жителями, с некоторыми даже сдружился. У местных Георгий научился рыбачить, охотиться на мелкую дичь, выживать в безлюдной тайге, особенно зимой. Об этом, он думал, знают все. Но, как оказалось, у местных были свои древние способы охоты, рыбалки и образ жизни в тайге.

Особенно Георгия удивляла их одежда из оленьей шкуры, шапки из пыжика, отороченные тонким пластом меха росомахи. Оказывается, этот мех при любом зимнем ненастье, снежных бурях и длительности пребывания на морозе не покрывался инеем и спасал лицо путника от ветра и обморожения. «Вах, какие ичиги!» – восхищался Георгий, рассматривая меховые высокие торбаса бригадира, которые ему сшили местные женщины. Почему-то они назывались у русских «щетки». Эти торбаса были выше колен и сшиты из выделанных оленьих лапок. Подошвы шили из ровдуги, к ним подшивали вокруг окантовку из кусочков шкуры, вырезанной у самого копыта оленя. Эта часть считалась самой крепкой. А подшивали их так, чтобы они вылезали наружу. Человек в такой обуви не проваливался в мягкий снег, его поступь получалась мягкой и бесшумной. Носили местные мужики не телогрейки, а подобие бурок, тоже из оленьего меха. В такой одежде ни в какую стужу не замерзнешь.

Заметил Георгий и такую особенность таежных жителей как делиться своей добычей. Не забывали поднести и духам. Было и такое неписаное правило: уходя из лесной сторожки, оставлять что-то из провизии, спички, заготовленные дрова для тех, кто может сюда прийти. Двери жилищ нигде и никогда не запирались. Да и сами местные жители были под стать своим традициям щедрые, открытые и простые. Со временем, общаясь с местными, Георгий даже начал понимать некоторые якутские слова.

Несмотря на наступившую относительно спокойную жизнь, он все также часто вспоминал родных, свою деревню, скучал по родине. Природа этого края была совершенно непохожа на грузинскую. Но здесь тоже были горы. Такие же величественные, холодные и неприступные. Когда было особенно тяжко, Георгий уходил в горы. Найдет там какое-нибудь укромное место, посидит, подышит и на сердце становится легче. Все также тяжелым грузом на душе лежали воспоминания прожитых в войну лет. Волновало, сможет ли он восстановить свое доброе имя, вернуться на родину и свидеться с родными.

В один погожий день 1947 года к Георгию подошел бригадир и сказал:

– Тебя вызывают в военкомат. Бросай работу и езжай в Усть-Неру. Может, что срочное.

Георгий слышал, что начались пересмотры дел и многим ссыльным выдали справки об освобождении. Он не бежал, он летел до берега, где заскочил на плот и по реке поплыл в Усть-Неру. На одном дыхании бежал до военкомата, уже предвкушая скорый отъезд в родные места. Его радость быстро померкла, когда ему сказали, что может ехать домой, но никакой справки о том, что он воевал, выдать не могут. С одной стороны, его переполняла радость, что он теперь волен лететь хоть на край света. С другой – он знал и то, какими сложностями может обернуться его возвращение в Грузию без соответствующих документов. Поэтому решил задержаться и все же дождаться выдачи справки.

Спустя некоторое время Георгия вновь вызвали в Усть-Неру. И снова на плот и по реке прямиком до райцентра. На этот раз ему вручили военный билет и сказали, что он полностью реабилитирован и ему выдадут справку об этом. Радости не было края. Он думал, что наконец-то на самом верху, в Москве поверили, что он не виноват, что был в плену и теперь он такой же советский гражданин, как и все другие.

По пути к речной пристани купил химический карандаш, тетрадку. Наконец-то он может написать родным, что он жив, что он скоро вернется домой в Грузию. Сразу по возвращению на участок сел за письмо. Оно получилось сумбурное и очень длинное. Так много хотелось рассказать родным о себе, о том, что с ним случилось. Писал полночи. А через день он взял выходной и добрался до совхозного поселка. Здесь на почте старательно запечатал письмо в конверт, написал обратный адрес. Почтальонша Маня, смачно лизнув, приклеила в верхнем правом углу марку, заверила, что теперь письмо обязательно дойдет до адресата.