Чтение онлайн

Молодежь собиралась на речку. Непредусмотрительные особи сгрудились вокруг большой картонной коробки с невостребованными купальниками прошлых лет. Всем не хватит. Я-то знаю, ведь история повторяется…

Инны нигде не было видно. Я бесцельно побродил по территории и подсел к «гэбистам».

Люсия Абрамовна рассказывала, как в молодые годы ей по дежурству привезли алкаша-задохлика. Стакан крови и пригоршня костей. Больному докторша понравилась. «Дай, — говорит, — А то помру».

И помер. Люсия Абрамовна до сих пор себе простить не может.

Доцент кафедры гинекологии Мухамедов громко поведал о беременной учительнице, которую спросили в женской консультации: «Какой у вашего мужа резус?» Та густо покраснела и показала распространенным жестом: «Вот такой».

Веселья не омрачила даже выходка Зайчука — главного антисемита Боткинской.

Зайчук с трудом оторвал голову от тарелки с курицей и, пошарив мутным взглядом, изрек:

— Куда я попал? Одни жиды!

Зайчука отвели на автобусную остановку. Минут пять профессорша алкала крови.

— Кто привел сюда этого мудака?

Естественно, никто не сознался.

Нэт Кинг Коул, Френк Синатра и «Карпентерс» помогли даже ярым сионистам забыть прискорбный инцидент.

Динамик работал исправно, только немного дребезжал и повизгивал.

Ко мне подвалила бухая Лена. Самостийный белый танец. Мы потоптались между тремя соснами перед домом. Молотило слегка шатало с уклоном в кусты.

Инна появилась так же внезапно, как исчезла. За ручку с Гошей Лупихиным. Они обнялись и закружились под «Seems it never rains in Southern California» Альберта Хаммонда.

Мокрое платье облепило ее, как вторая кожа. С полотенцами тут тоже напряженка.

Руки Лупихина съехали куда ниже талии и вжимали набухший пульсирующий член в просвечивающий темный треугольник (чего не увидел глаз, дорисовала фантазия). Я отодрал от себя протестующую Лену и направился к парочке. Гоша заметил меня и расправил плечи. Подмигнул. За спиною Инны оттопырил большой палец и скосил глаза на ее растрепанную прическу. В русых волосах девушки запутались сухие травинки.

Кто-то хихикнул.

Я вынул из кармана бежевые трусики. «Бандэйд» отклеился, и трусики начали менять цвет.

— Принимай эстафету. А это — в твою коллекцию.

Гоша часто возит баб на отцовскую дачу. Кстати, она расположена неподалеку отсюда. Рассказывают, там скопилось огромное количество забытого в горячке женского белья всех размеров, цветов и фасонов.

Гоша заиграл хилыми бицепсами.

— Ну и дурак, — Инна крепче обняла засушенного Геракла за шею.

Я разжал пальцы и зашагал прочь, смещавшись с язвенниками и трезвенниками, которые дезертировали первыми.

В электричке язвенники и трезвенники скучковались.

Безлошадный преподавательский состав, несколько городских докторов — довольно приличная компания для заплеванного вагона.

Стали травить анекдоты.

Я сидел через проход и не слушал. Кровотечение потихоньку остановилось.

Да что это со мной? Неужели можно влюбиться в такую блядь?

Нет! Просто реализовалась теория «стакана воды». Но мы же не на диком Западе!

Хотя, скоро будем…

Мои размышления прервал присвист пэтэушников из тамбура.

Вошла красивая дама лет двадцати восьми в коротком вязаном платье. Туфли на низком каблуке — в высоком не нуждается, — копна черных волос, итальянская сумочка через плечо. А походка!

Язвенники помоложе задержали дыхание.

Я вспомнил байку о парне, у которого в подобной ситуации вырвалось: «Какой станок!» Девушка кинула через плечо: «Станок хороший, да не с твоей квалификацией на нем работать».

На этот раз ничего похожего не произошло.

Дама проследовала мимо, оставляя за собой волну парфюма и мужского восхищения.

Вернул нас на землю старший язвенник. Он пригладил морщинистой рукой седые волосы и тихо резюмировал:

— А ведь и она кому-то надоела!

Утро начинается с чашки «Нескафе». Театр начинается с вешалки. 18-е отделение реанимации начинается с лифта.

У двери лифта я встретил здоровенного санитара Федю со здоровенным фингалом. Федя — качок. Любит демонстрировать свою силу. В частности, на алкашах. Алкашей привозят в Боткинскую в глубокой коме, начинают интенсивную терапию, а через пять-восемь часов не знают, куда девать. Домой нельзя, другое отделение не примет — непрофильные. И вот эти «непрофильные» начинают искать справедливости (похмелиться, трусы, выход). Мешают работать. Их привязывают, закалывают аминазином и… бьют.

Паша говорит, что больных бить нельзя, но, если очень хочется, единственный допустимый прием — «тейша» в лоб. Человек получает сверхлегкое, неуловимое даже точными приборами сотрясение мозга, но сознания не теряет. Лежит, безумно озираясь по сторонам и не представляя, как события могут развиваться в дальнейшем. И — главное — не предпринимая попыток к освобождению.

По крайней мере, некоторое время. Прием прост в исполнении — легкий тычок ладонным сгибом — и, в большинстве случаев, не опасен для обеих сторон. Иной прием способен разъярить, а значит, активизировать усмиряемого.

Федя слишком низко наклонился над каталкой — ошибка номер раз. Не ожидал у такого ханурика хорошей реакции — ошибка номер два. И, по привычке, двинул в челюсть — ошибка номер три. Роковая.

Ханурик молниеносным движением припечатал Федю в правый глаз. Теперь даже большие темные очки не могли скрыть насыщенного всеми цветами радуги, переливчатого синяка. Инцидент незначительный, но наводит на размышления. О том, что даже самый слабосильный противник способен оказать сопротивление. Возьмет и не заметит твои бицепсы. Впрочем, последнее применимо не только к единоборствам и медицине — ко многим сферам деятельности и досуга.

К жизни вообще.

Мои полставки продолжали кочевать по больнице. Силанский уехал, и его обязанности временно исполнял Ростислав Альбертович Покрохин.

Завязывать с ним отношения типа «ты начальник, я говно» не имело смысла. Для меня Покрохин однокашник, товарищ по несчастью — кто угодно, только не завотделением. Кстати подвернулась заместитель главного врача по хирургии А.Г.

Шишина со слезной просьбой помочь «общей реанимации».

К августу 18-е отделение оказалось в надире. То есть в жопе.